9. Дедушка
- Оох! Оох! …
Мы с бабуськой жалостливо смотрим на дедушку, который стеная и морщась от боли, с трудом, передвигается по горнице, припадая на правую ногу.
- Вот же итить! Видать, все ж застудил раны-то свои!- потирая ладонью поясницу, приговаривает он. Я сочувственно вздыхаю: сегодня утром, по самому морозу дедушка бегал за водой к дальнему колодцу, промерз сильно, вот и прихватило у него спину!
Дед останавливается возле стула с высокой спинкой, и осторожно держась за нее рукой, присаживается на самый краешек обтянутого коричневым дерматином сиденья, но тут же коротко вскрикивает:
- Эко, словно кол вставили! Мочи инда нет!
- Говорила ж давеча-то тебе! – в сердцах начинает выговаривать, молчавшая до сих пор, бабуська. - Одевайся теплее! Дык, нет! Выбежал расстегайкой, таперича маешься вот!
- А ну-кось, тебя! – досадует дедушка и раздраженно машет на маму Нюру рукой.
- И не маши ты на меня!– подбоченивается та. - Сгубил опять спину-то свою!
– Зала-а-адила! – все больше и больше сердится дедушка. - Кабы знать, что так будет-то!
- Да уж, кабы знала, лучше уж сама дошла бы за водой-то! – кается бабуська и, выходя в кухню, добавляет:
- Да и что с тобой говорить, как горох о стену!
Дед смущенно хмыкает ей в след:
- Вишь, схлопотал-таки! – он неловко поворачивается на стуле и снова болезненно охает. Мое сердечко сжимается от сочувствия к дедушке. Зря бабуська его ругает! Вон же, как мучается он! И не понять мне было, что в своем ворчании мама Нюра прятала тревожное беспокойство. Здоровья дедушка был некрепкого, после тяжелого ранения мучился он сильными болями в спине, да и легкие у него были слабые. Вот и переживала бабуська, сердилась, если дед себя не берег.
Через минуту она заглядывает в горницу уже одетая в свою черную плюшевую полудошку.
- Дойду-ка я до Усти Кузнецовой! - покрывая голову большой пушистой шалью, примирительно говорит она дедушке. – Устя мне третьего дня жиру гусиного обещала. Намажем спину-то тебе!
Я провожаю маму Нюру до двери. В сумрачной кухне бабуська на ходу прихватывает со стола завернутые в простую бумагу дрожжи – гостинец для тети Усти.
- Смотри тут за дедушкой! – наказывает мне мама Нюра, пряча сверточек в глубокий карман полудошки. - А я-то скоро…
Бабуська уходит, и я тороплюсь в горницу к дедушке. Раз уж повелела мне мама Нюра за ним присматривать, то не отхожу я, как обычно, к своим игрушкам, а все кручусь рядышком. Дед, тем временем, сдержанно покряхтывая, поднимается со стула, медленно подходит к печи-голландке, прижимается спиной к ее круглому блестящему боку, но тут же ворчит досадливо:
- Эко! Остыла уж, окаянная! Подтопить надоть!
И дедушка, потирая спину, бредет в свою комнатушку, где находится топка. Он осторожно присаживается на маленькую скамеечку, которую я услужливо подставляю к самой печке, передыхает с минутку, берет из угла кочергу и, открыв топочную дверцу, начинает разгребать в печи золу.
- Принеси-ко ты мне, Анютка, поленцев из подпечека… - просит меня папа Федя и я, готовая помочь, скорёхонько подтаскиваю с кухни несколько небольших поленцев. Дед не торопясь укладывает их на колосник, подсовывает кусок мятой газетки и привычно затапливает печь. За тяжелой чугунной дверцей, начинает шуметь жаркий смелый огонь. Я усаживаюсь подле дедушки и какое-то время мы сидим молча. В комнатушке уже почти темно. Свет угасающего дня не попадает сюда через плотную ситцевую занавесь, и только оранжевые отблески пламени из поддувала печи неровно освещают маленькую каморку, играя неясными тенями на наших с дедушкой лицах.
…Словно наяву, вижу я, как свет от пламени выхватывает из сумрака дедушкину худенькую фигурку с острыми плечами под фланелевой рубахой, руки, лежащие покойно на коленях и едва напряженное от боли лицо. Кажется, еще чуть, и услышу я знакомое покашливание, почувствую запах овчины от старого тулупа, брошенного в изголовье дедушкиной кровати; а под ладошкой будет царапаться занозистая половичка, на которую я опираюсь рукой, сидя на коленочках рядом с дедом.
***
… Время от времени дедушка сжимает в кулак руку и упирает ее в ноющую поясницу, будто хочет унять томящую его боль.
- Что, деда? – тревожусь я. – Не легче тебе?
- Нет пока! Видишь, раны-то, не на шутку расшалились!..
Раны у дедушки тяжелые. К нагрудному кармашку его старенького пиджачка даже ленточки особые пришиты. Несколько красных – их на войне за легкие ранения давали. А вот пара нашивочек - золотые, это значит, он тяжко ранен был, по-серьезному.
- А как ранило тебя? – спрашиваю я дедушку. – Пуля попала?
- И пуля тоже попадала! А спину-то осколком задело… - с неохотой отвечает он.
- Осколком? - переспрашиваю я, и мне представляются мелкие осколочки от фарфоровой маминой чашки, которую когда-то давно я разбила дома. – Ты что-то разбил разве на войне, деда?
- Снаряд рядом разорвался - поясняет дедушка, невольно пряча улыбку.
- Расскажи, – прошу я.
- Да что тут рассказывать-то? – хмурит дедушка брови. - В бою ранило! Мы тогда дней десять уж как, за станцию одну бились. Чертково. До этого-то, все, бывалоча, хранил меня Бог! Так, задевало только слегка. А тут, аккурат, в новогоднюю ночь, приказ – наступаем!
- Прямо в праздник? – недоверчиво смотрю я на деда – разве ж воюют в Новый год-то?
- Дык, уж какой тут праздник! В окопах сидели! – грустно улыбается дедушка. - Все тогда думал перед боем: «Ежели суждено, то ровнехонько в первый день года головушку свою сложу!»
- А потом что было? – пытаю я.
- Потом? Потом бой-то и начался!
- Это страшно?
- Гм! Страшно? – переспрашивает дед Федор, потирая рукой щетинистый подбородок, а после признается:
- Страшно! Громыхало все, рвалось, стреляли со всех сторон - света Божьего не взвидишь! Вот, взрывной волной-то и накрыло меня! Упал на снег и лежу. Сознанье, видать, ушло... Очнулся, светает уже. – Дедушка помолчал немного.
- И показалось мне – так тихо кругом! Будто и войны никакой нет! А это ухи у меня заложило от взрыва-то. Поначалу-то, и не слыхал ничего. «Надо подыматься!» - думаю. И хотел было, подняться-то, а не могу, ни спина, ни ноги-то и не слушаются. И такая бо-о-ль, что, инда, в глазах темнеет. Я ж ишо не понимал ить тогда, что осколок позвонки-то мне перебил.
Дедушка приоткрывает печную дверцу и долго-долго ворошит кочергой прогоревшие докрасна угольки. Затухающий, было, огонь разгорается с новой силой, начинает румянить лицо и шею, становится нестерпимо жарко, я прикладываю к пылающим щекам ладошки, посматриваю нетерпеливо на дедушку:
- Ну а дальше, деда? Дальше, что было?
- Что было? – задумчиво вздыхает папа Федя и старательно подталкивает уголечки глубже в печь. - До-о-олго я так лежал! Уж и замерзать начал. Думал ить и останусь там! Но подобрали меня все ж... Так-то вот!
Не в силах более переносить жара от печи, я спешу скорее в горницу, к окну. Прижимаюсь к холодному стеклу разгоряченным лбом и неотрывно смотрю на предвечернюю улицу. В холодном воздухе кружатся мелкие снежные крупинки, ложатся колючей паутинкой на перильца крыльца, покрывают белой глазурью ветви деревьев в саду перед домом. То тут, то там зажигаются огоньки в избах. Тихо. Мирно. Неведомые до нынешнего вечера чувства, переполняют мое детское сердечко. Как-то особо легко от того, что тот страшный новогодний бой, давно позади, и что дедушка остался живым! И думаю я: «Хорошо-то как, что войны сейчас нет! Никто не убивает никого! И от фашистов убегать не нужно, как девочке Валентинке, про которую мы читали с мамой …»
… Быть может, с того самого вечера и поселился во мне ужас перед войной. Иногда, просыпаясь ночью, долго лежала я без сна, прислушиваясь к зимней тишине за окнами. Казалось, что вот-вот услышу я тяжелые шаги на нашем крыльце, чужую немецкую речь, громкий стук в дверь и звуки вражеских выстрелов. Я не могу объяснить до сих пор, откуда был этот страх в сердце маленькой девочки, родившейся через много лет после той войны?
«Да, хорошо, когда мир на земле!» - с облегчением вздыхаю я, и мне хочется сделать для дедушки что-то очень-очень доброе!.. Тогда я подхожу и прижимаюсь щекой к его плечу и так, рядышком, в молчании, мы думаем каждый о своем…
***
… - А почто тихо-то как у нас? – раздается из кухни бабуськин встревоженный голос. Бесшумно, мы и не слыхали как, вошла она в избу… Мягко шлепаются об пол скинутые с ног валенки, скрипят половицы под ее шагами, а потом щелкает выключатель на стене.
- Чего это вы в потемках сидите?… - мама Нюра заглядывает к нам за занавеску и пытливо смотрит на наши неулыбчивые лица. - Случилось али чего?
- Случилось, случилось! – ворчит дед, кряхтя, поднимаясь со скамеечки. - Печку мы с Анюткой топим! Вот что случилось!
- А я уж испужалась, грешным делом! Думала, уж совсем плохо тебе – с облегчением говорит мама Нюра. – Сейчас повечеряем, разотру тебя, да картошкой прогрею. Все полегче будет.
И я вижу, что бабуська уже совсем не сердится на дедушку, она смотрит на него, как обычно, ласково, а на лице ее играет знакомая добрая улыбка.
_________________________________________________________________________________________
ВСЕМ МИРА!!!!!!!!