ГЛАВА 17. ЛЕСОПОВАЛ.
После майского потепления, снова завернули холода. Однажды встав утром, я обнаружил, что нет рукавиц. Их стащили.
С рукавицами вообще была беда, они быстро рвались, а новых не давали. Голыми руками работать ломом и даже лопатой было невозможно. Командование, конечно, нашло выход. В сушилке были резанные полосками старые шинели, и из них можно было сшить себе рукавицы самому. Для пацанов, не державших иголки с ниткой до армии в руках, это был мучительный процесс.
Ножницы, которыми резали шинель, были очень тупые. Приходилось долго мучиться, прежде чем вырезался нужный лоскут, на пальцах потом оставались мозоли.
Я не знаю почему, но лопаты были все согнутые, ломы тоже гнуты и тупы, как и топоры с железными рукоятками, которыми мы работали, растирая ладони в кровь. Пилами, конечно двуручными (пила дружбы), пилить было невозможно. Короче, инструмент был рабочим, в смысле им очень долго до тебя уже поработали.
Воровство было очень распространено, в тумбочку вообще ничего нельзя было положить. Хотя мыло, зубную щётку и пасту никто не брал. Их покупали с каждой зарплаты, выдавали на руки меньше денег, разница шла на туалетные принадлежности. На самом деле, их тоже никто не покупал. Просто зубы практически не чистили, ну очень редко, а мыло и так в умывальнике стояло в небольшом ведерке, как и гуталин в большом ведре при входе в казарму. Хотя сапоги тоже чистили, когда только в наряд ходили. Вьевшаяся глина превращала их в непонятно что.
На ночь сапоги приходилось ставить под ножки кроватей, так их невозможно было украсть. А насчёт формы, спали мы не раздеваясь, в роте было постоянно холодно.
Вшей в отряде было столько, что с ними даже перестали бороться. К тому же баня была раз в месяц (своя замерзала), белье, когда выдавали после прачки, то оно все было усеяно их яйцами. Майор медицинской службы говорил: «Не стоит на яйца обращать внимание, гниды после прачки все равно уже мертвые». Но нам казалось, что это далеко не так. Тело чесалось до такой степени, что на это уже не обращали внимания. Оно просто горело от постоянных укусов. В отряде никто не подшивался, не было подшивки, да и сил после работы.
Но были и те, кто ходил постоянно налажен, чисто выбрит и с подворотничком, сделанным из нескольких слоев простыни, подшитым обязательно черными нитками, и чтобы он выступал на палец сверху. Это были сержанты, каптерщик, кладовщик, ну и блатные.
Блатные были двух типов. Первые — это авторитеты среди земляков. Но были ещё и судимые, как правило прошедшие малолетку. Если земляки котировались среди своих, то судимые были как земляки между собой, несмотря на национальность. Они имели связь между ротами и частями и быстро могли решать любые проблемы. В разборки они не лезли, но следили за понятиями и на их основе, бывало, карали даже своих. Хотя строгой иерархии не было, все это присутствовало в зачаточном состоянии.
Были ещё те, кто работал на штатной работе: сварщики, электрики, водители, специалисты, одним словом. Они тоже за собой следили, но, как правило, обслуживали сами себя. У них частенько были калымные деньги, во многом это были русские. До них постоянно докапывались все другие, их можно было доить. Они предпочитали в роту не ходить и жили на работе. На проверках им постоянно ставили букву Р, что означало работает.
Фаза, штатный электрик, даже съездил домой, и все бы прошло удачно, но в штабе замкнуло проводку. Через неделю он вернулся, отсидел на губе десять суток, с электриков его сняли потом. Кинули к грузинам на лопату, на него было страшно смотреть, армейское чмо невозможно перепутать, даже по походке их было видно издалека.
Если авторитетов среди земляков обслуживали чмошники, то у блатных были шестерки, как мы их называли. Хотя сами шестерки гордились, что работают на них. Под работой подразумевалось выполняют их указания. Сами они тоже ничего не делали, их также обслуживали чмошники. Основная жизнь протекала ночью, а днем они в основном спали. Особо показательные в этом отношении были парни из Казахстана, точнее из Алма-Аты.
Алма-атинский призыв был особенный. Казахов там было меньше половины, да и не все они были казахами. Это была сборная солянка народов СССР. Русские, татары, украинцы, в общем, потомки выживших в ГУЛАГе, отправленные на вечное поселение. Еще репрессированные народы. Интернациональным языком был русский, но понимали они любой.
Особенно выделялись двое. Казак, Степан Казаков, и Баха, Бахитжан Давлетьяров, кореец по национальности. Они являлись полной противоположностью друг другу, но оба отвергали существующую власть.
Казак сидел на малолетке за пацанов. Участвовал в разборках, работал на старших, знал понятия и людей. Всегда существовавший мир криминала успел коснуться его, и он был в теме. В теме были и за него, сначала он помогал собирать на общак, а потом на малолетке сам тянул его на себя.
Выбрав воровскую судьбу, в армию ему было идти нельзя.
Его призвали сразу после отбытого срока, снова садиться он не стал, но жил на полном отрицалове.
Баха окончил университет, имел плохое зрение и за неимением военной кафедры загремел в стройбат.
Не знаю, на кого он учился, но юридически был очень подкованный товарищ, таких называли правдолюбами.
К офицерам он относился с высокомерием и унижал их достоинство своим интеллектом.
Если Казакова боялись по понятным причинам, то Баха в открытую перечислял нарушенные статьи уголовного кодекса, гражданского права, не забывая упомянуть недавно принятую новую конституцию СССР.
Даже статьи устава армейской службы слетали у него с языка без малейшего затруднения.
Впервые общавшиеся с ним, а чинов он не замечал, впадали в состояние шока. Первое, что приходило им на ум, это желание ударить или уничтожить его.
Баха, как бы понимая желания ближнего, сразу сообщал инстанции, куда он будет писать и жаловаться.
Очень часто, в ответ на обвинения, что так делать нельзя, так ведут себя только стукачи, он рассказывал нам про конституцию и про права человека, часто обзывал всех безмозглыми баранами, не знающими своих прав.
Конечно, возможно, его бы смешали с землёй, но Казак относился к нему благосклонно, называл адвокатом.
Однажды Баха схватился с замполитом и стал ему доказывать, что в СССР нарушены права и свободы, работает машина пропаганды, есть репрессии.
«ГУЛАГ никуда не делся, он как был, так и остался», — разойдясь, кричал он замполиту.
Тот, по-видимому, не знал этого слова и спокойно к этому отнесся, скорее всего, вообще ничего не понял из сказанного.
Зато я всё сразу понял и готов был с ним поспорить. К сожалению, армейская жизнь не место для дискуссий, и в этот раз поговорить мне с ним не пришлось. Но я хорошо всё запомнил. Услышанное рушило мои стереотипы, и единственным убедительным доводом оставалось, что в настоящий момент весь этот беспредел оправдан, пока на земле не будет построен коммунизм.
Беда не приходит одна. Как только растаял снег, а это была середина мая, в нашу казарму решено было заселить новый призыв. Дембелизованная рота ещё не ушла, молодые стали приезжать, их в нашу казарму, а нас отправили в командировку.
Командировкой назывался лесоповал.
Надо было валить тайгу на месте будущего объекта. Мы разбили палатки, три штуки по числу взводов, и ещё одну для офицерского состава. Которые появлялись только к обеду, а потом также быстро пропадали.
Из дежурных, тех, что оставались на ночь, бывал только молодой Литеха, а остальные просто забивали. Для нас наступил коммунизм, но не для всех.
Можно было жечь костер. Азербайджанцы приспособились на нем каждый вечер делать шашлык. Мясо для которого добывали в тайге. Казахи скорефанились с узбеками и готовили плов. Я же был один, немного общался с Татарином из соседней палатки и парой его земляков из Тюмени.
Которые вели себя очень скромно.
Совсем недавно, буквально два месяца назад, они себя борзо вели в роте, гоняли азербайджанцев, поддерживаемые сержантами роты.
А здесь поддержки не было. Были ещё ребята из Самары и русские с Казахстана, но они все были на штатке и жили на объектах, в роту ещё появлялись, а сюда им было далеко. Это была настоящая черная рота.
На обед нас водили в часть, в нашу столовую.
Только здесь мы виделись с земляками, многих из них оставили в казарме, и они жили вместе с духами. Ходили все такие счастливые, тут им перепродало.
Сержанты, которые приехали гонять духов, сами были нашего призыва. Только что с учебки, и старожилов, которые к ним и не относились, явно побаивались. Они им прислуживали — вместе доили салобонов.
Пацаны прослужили полгода и стали дедушками, а мы подыхали на лопате.
Мне почему-то казалось, что только присутствие блатных земляков удерживало от явного давления на нас.
Из бонусов ещё было, они давали нам курить по целой пачке, у них было вдоволь.
Гуроны нас как бы не замечали, но наличие курева вызывало зависть, им приходилось спрашивать.
Кормили отвратительно.
Из нормального был только белый хлеб, два куска. А черный был как из глины и вызывал изжогу.
На обед давали по два куска того и другого. Куски были довольно крупными, как сейчас два нарезного. На первое щи из кислой капусты и грязной картошки.
В столовой был автомат, который чистил картошку. Ее таскал наряд из подвала и должен был мыть перед чисткой. Хорошо никогда не мыли, как быстрей, после наряда до утра мало времени оставалось спать. А с утра на работу, наряд не освобождал от нее.
Каждый день дежурила одна из рот, а их было четыре. Каждый четвертый день ты не спал и потом шел работать. В наряд ходили отделения, а кто работал на штатке, были освобождены, и здесь страдала Лопата.
А из мяса в щах была вода, в которой это мясо варилось. Варили свинину и курицу. Их после варки вынимали и делали подлив ко второму.
Вот это была настоящая жижа из постного масла с мукою с добавлением того, что от курей и свиных маслов оставалось. Подлив был самым вкусным на обеде, без него переваренная каша одним холодным комком, похожим на клейстер, в горло не лезла.
Его ели все, он не считался противопоказаным, а вот от кусков сала, которое иногда плавало во щах, многие отказывались по религиозным понятиям.
Сало доставалось нам, и оно не было таким противным, как в детстве, когда попадалось в тарелке.
На третье был чай, тоже холодный, с двумя крупными кусками сахара. Хотя чаем его назвать было сложно. Вся заварка заваривалась в одном большом алюминиевом чайнике с толстыми стенками, ночью за чифирем приходили шестерки со всех рот.
А потом нифиля ложили в общий котел, злые языки говорили, что повара для цвета туда тряпку кидают, которой пол в варочном зале вытирали. Я запомнил этот вкус на всю оставшуюся жизнь, его так и не удалось повторить.
Изжога начиналась часа через два после обеда. Она была у многих, хлеб был виною или подлива, никто не знал. Дома я всегда спасался содой, а здесь ее не было. Немного помогал пепел от сигарет, когда курили, стряхивали его на ладонь, а потом слизывали языком.
Азербайджанцы чувствовали себя в лесу, как у себя дома. Бегали, как обезьяны, и ловко валили лес. У них и пилы пилили, и топоры работали.
Мне казались они очень страшными, с большими носами и толстыми губами. Завивающиеся и черные, как смоль, волосы, как будто всегда блестели.
Я вспоминал азербайджанку, которую встретил на море. Тогда не хватило дня для исполнения моего самого заветного желания. Она тоже казалась мне некрасивой, но как она умела целоваться.
Дома я пилил двуручной пилой с отцом дрова на зиму, которые мы с ним заготавливали в лесу зимой по снегу. А потом на санях, в которые впряглись, везли домой.
Так что я был вполне подготовлен к работе в тайге. Отжимался я тогда полсотни раз легко.
В учебке сержанты постоянно заставляли отжиматься по пятьдесят раз в наказание за косяки.
Пилили мы лес с таджиком по имени Саид. В отличие от азербайджанцев, работать пилой он вообще не умел. Толкал ее ко мне, когда я тянул на себя. У нас ничего не получалось.
Я объяснял ему: «Не надо толкать», — он не понимал, злился и ругался, постоянно называл меня «Оккулоком».
Почему, спрашивал я его.
— Потому что ты «Оккулок».
— А как это переводится?
— Белое ухо.
— А почему? — хотя в душе понимал: уши у нас действительно белые, можно так называть.
— Зачем ты меня Чуркой называешь, как переводится?
Я задумался, действительно, как перевести «чурка». Сказать, что это означает «тупой», как-то нехорошо.
— Дрова, лес, понимаешь, который мы сейчас рубим.
— Вот видишь, а ты говоришь, не переводится. Хорошо перевёл, — шипел он.
Шла война в Афганистане. Отрезанные уши наших солдат продавали за доллары. Я тогда этого не знал, думал, как-то обидно, дрова больней на психику действуют.
Мы разжигали костер, приходили ещё два узбека и один каракалпак.
Азиатская часть отделения находилась около меня. Кавказ жег костер в другом месте.
Разговаривали они только на своем, причем прекрасно понимали друг друга, хотя говорили, что таджикский — это совсем другой язык, понимали их и татары.
Все эти «Бар, Бир, Боре» были бесконечны. Вскоре я стал понимать отдельные слова, а мат понимал на любом.
Я уже знал: нельзя для связки слов ругаться некоторыми выражениями, они очень оскорбительны.
Сами же они ругались постоянно, для них я был тупой (не понимал, о чем они говорят).
«Бирше, это дай! Хочь, отойди (падает ёлка, может зацепить)».
В общем, тупил я по полной, но тут хоть были какие-то отношения.
Азербайджанцы говорили вообще непонятно, хотя спал я в их части палатки. На нижней кровати, сверху Бибалаев.
Он просто любил верхнюю полку и вечерами ловко скакал по ярусам, не становясь на пол. Было очень шумно. Они гремели алюминиевой тарелкой, принесенной со столовой, ритм танца. Часто танцевали, получалось очень красиво. Это была зажигательная лезгинка.
Мне было чудно на них смотреть.
Ещё они пели песню про девушку Сулико.
Даже по-русски слова были красивыми:
«Долго я бродил среди скал, всё свое Сулико я искал».
Комары были отдельной темой. Как только земля прогрелась, их появились огромные тучи. От них было бесполезно отмахиваться, они просто тебя сжирали.
Если тело прикрыто одеждой, а на руках перчатки, то лицо тебе облепляли, хорошо, что затылок прикрывала шапка-ушанка.
У блатных появились монтажки, их выдавали сварщикам и монтажникам. Крутые сержанты носили фуражки вместо положенной пилотки.
А мы натягивали пилотки на уши, отменили зимнюю форму одежды.
Я с гордостью писал маме: «Валим лес в тайге с Пашкой, комары сжирают».
Мне вскоре прислали посылку, а в ней две маски, которые продают в пчеловодческом магазине. Все ржали, подкладывали даже офицеры. А ведь маска спасла бы от комаров, конечно, мы их сразу выбросили, не стали носить.
Говорили, что нам будут платить, норма была большая, мы и десяти процентов не вырабатывали. Когда я пошел на дембель и мне отдали комсомольский билет, там стояла зарплата за каждый месяц — шестьдесят рублей двадцать копеек. В то время это был какой-то допустимый минимал.
На руки мы получали семь рублей, курить бесплатно не давали (выплата входила в зарплату), и каждый месяц из них ещё удерживали на нужды роты.
Вскоре между Азией и Кавказом началась вражда, не знаю, что они там не поделили, а впрочем, что мы делили с самого детства.
Как раз в это время освободилась верхняя полка, где спали казахи, и я решил перебраться туда. Очень у азербайджанцев было шумно. Тем более лезгинку тарелкой в ритм стучали всегда, сидя на моей койке.
Кровати у них стояли спаренные по две в два яруса. Спросив разрешения, я забрался на второй и вскоре заснул усталым сном.
До этого Бибалаев подходил ко мне и предлагал в случае драки с Азией принять их сторону. Я сказал, что свои меня не поймут.
–Сегодня нас, а завтра вас, - сказал он мне тогда.
Уйдя от них, я как бы вышел из-под их юрисдикции, они были недовольны, обозвали меня по-своему.
Проснулся я от толчка ногою снизу.
–Не храпи, - сказал Назим.
А я вообще не храплю.
Вскоре опять заснул, на этот раз был удар очень сильный.
–Кончай храпеть.
Я, собрав остатки воли, лежал и старался не заснуть. Через некоторое время меня снова ударили.
Я здорово пожалел, что ушел со старого места, но назад дороги уже не было.
Вскочив с кровати, толкнул ногой Назима.
–Я не храпел.
Тот вскочил и кинулся на меня. Мы сцепились в узком проходе. Он схватил меня за шею и пытался повалить в бок.
Я несколько раз со всей силы ударил его правой снизу по корпусу. Когда почувствовал, что он проседает, провел левый боковой в голову. Он рухнул. А меня схватили со спины чьи-то сильные руки и выволокли из палатки.
Это был Нурылбек, самый здоровый казах нашей роты.
–Ты, говорят, боксер.
–Занимался в детстве, - скромно сказал я, как будто детство не вчера еще кончилось.
–Ну вот, сейчас спарринг с тобой устроим.
Получалось, что он сейчас не бить меня будет при свидетелях, а это мы так тренируемся.
Нурылбек был выше меня и гораздо тяжелее, но жирным он не был. Ему было больше двадцати, учился и занимался боксом, выступал на республиканских соревнованиях.
Кандидатом он не был, конечно, но первый разряд жёсткий имел.
В драке он здорово покалечил парня и, получив условный срок, был отправлен в стройбат.
На улице было ещё светло, июнь — самый светлый день на Северном Урале. Светло, а солнца нет, как в дымке все. В такое время теряешь его чувство. У тебя нет времени, оно как будто остановилось.
Услышав про спарринг, я сразу успокоился.
Значит, меня не убьют, к тому же громкие возгласы о спарринге выдавали его страх быть ещё раз осужденным.
Тут вообще принесли откуда-то перчатки, я даже не знал, что они есть в части. И мы после счета три сошлись ровно на три минуты.
Ситуация для меня была знакомой, хотя весовая категория, да и руки были гораздо длиннее моих, а про физическую подготовку вообще молчу.
Прижав перчатки к ушам, я изображал подобие «мельницы», как бы примеряясь для удара, а Нурылбек не спеша залеплял мне со всей силы в голову.
Это были не те удары, от которых больно, они глушили, несмотря на то, что я их принимал на перчатки. Сознание держалось, хотя плыл я капитально, но на ногах устоял.
В конце концов, Нурылбек устал раньше трех минут.
–Ну что, Оккулок, хорош на сегодня, завтра продолжим.
Ко мне подлетели и содрали с рук перчатки.
С трудом я огляделся, весь наш палаточный городок был здесь.
Азербайджанцы притихли и шепотом переговаривались между собой.
Да, такой боец был страшной силой, в драке он будет валить направо и налево.
Русские вообще смотрели издалека и не подходили ко мне.
Потом подбежал Малый, пацан с Тюмени.
–Пошли к нам в палатку, у нас место одно освободилось.
Конечно, нельзя было идти ночевать в другой взвод, но тут дела до этого никому не было.
Не раздеваясь, я вытянулся на койке и закрыл глаза, в палатке стояла тишина.
Вскоре возле входа послышался шум.
Казахи требовали от сержанта Левченко, чтобы он меня выгнал. Тот зашел и сказал:
–Оставайся, твой сержант Нурик не против, говорит, еще убьют, а мне потом отвечать.
Наконец-то спать я смогу спокойно, а вот работать мне придется со своим взводом, и завтра будет новый день, полный унижений.