Глава 50
Когда мы вернулись в комнату Маше, я больше не мог изображать спокойствие. Всё, что я пытался спрятать за маской самообладания, прорвалось наружу. Боль, разочарование, бессилие – они хлынули в меня, как шторм, не оставив ни одного островка покоя. Я был так безмерно счастлив, увидев, что моя девочка жива, цела, что ее глаза открыты, а губы шевелятся. Но вся эта радость испарилась, рассыпалась в прах, когда те же губы, которые ещё недавно шептали мне о любви, с равнодушием сообщили, что не помнят меня. Не узнают. Как будто я был случайным прохожим, тенью, ускользнувшей из сна.
Я не мог осмыслить, как такое возможно. Как можно прожить столько времени, вложить в чувства душу, не жалея себя, и вдруг – потерять всё это за считаные часы. Моя любовь к ней была настоящей, ясной, как родниковая вода, горячей, как летний полдень, – и всё же она не выдержала удара судьбы. В её памяти не осталось ни следа от нас.
Три дня прошло с тех пор. Целых три дня. В моей груди всё по-прежнему горит. Я помню, как вылетел из палаты, не справившись с гневом, – и жалею об этом. Да, я сожалею, что ушёл так резко, что не остался рядом, хоть бы и просто помолчать. Она, может, не узнала меня, но я знал, кем был для неё. Я не хотел напугать Марию, не хотел показаться чужим и резким. Я хотел… сам не знаю, чего. Просто не так.
Светлана бросилась за мной почти сразу. Уговорила поговорить, дышать глубже, не крушить всё подряд. У неё получилось – каким-то чудом. Я не сопротивлялся, ведь на самом деле не мог ничего изменить. Мария не помнила меня. Для неё я был… ну, никто. Случайный мужчина, которого её мать когда-то знала. Светлана забрала меня домой, и я подчинился. Словно сломанный.
Той ночью я не сомкнул глаз. Лежал в темноте, как мёртвый, не чувствуя ни тела, ни времени. Только боль ходила по дому, скрипела в половицы, гудела в стенах. А утром – ещё до восхода – я встал. Не потому, что хотелось, а потому что оставаться в кровати стало невыносимо. Без неё – она будто исчезла не только из моей жизни, но и из самого мира.
Будильник даже не звонил. Зачем? Я и так не спал. Только зашёл в ванную, включил горячую воду и стоял под струями, пока кожа не начала гореть. Я хотел смыть с себя всё – страх, слабость, тоску. Но не получилось. Ни капли не ушло. Вода не берет душу.
И вот – звонок. Светлана. Сказала, что Марию уже выписали. Но домой – не ко мне. К ней. Моя девочка сама так захотела, там ей, дескать, спокойнее. Я понимаю. Наверное, понимаю. Но от этого не менее больно. Каждое её слово, пусть и сказанное без злого умысла, как будто резало меня изнутри. Я уже и не знал, кто я теперь в её жизни.
Я вышел из душа, вытерся, обернул полотенце вокруг бёдер. Автоматически подошёл к шкафу, достал костюм – первый попавшийся. Одевался, не глядя. Руки всё делали за меня, словно по привычке. Но тишина в доме звенела в ушах. Раньше по утрам мы всегда были вместе. Я варил кофе, она заправляла постель, мы перекидывались парой слов, смеялись, иногда спорили из-за ерунды. А теперь – только я и пустота.
Дом без неё – словно театр без актёров. Пыль, тишина, полумрак. Всё кажется декорацией к прошлой жизни. И я снова в одиночестве, как раньше, как до неё… только теперь это одиночество стало невыносимым.
***
– У меня есть более пятидесяти миллионов, готовых к инвестициям в вашу компанию, – произнёс один из переговорщиков, небрежно поправляя запонки на манжетах. – Но средства пока находятся на европейском счёте. Перевод станет возможен в течение нескольких дней.
Голос у него был спокойный, уверенный – слишком уверенный. Как у человека, привыкшего размахивать обещаниями, как картами на покерном столе.
– Мистер Говард, – ответил я, сохраняя холодную вежливость. – Я человек осторожный, особенно когда дело касается крупных сделок. Прошу вас переслать всю необходимую документацию моей секретарше. После её проверки мы сможем вернуться к обсуждению вашего предложения.
Я говорил, наблюдая, как его лицо, только что ещё полное делового блеска, медленно тускнеет. Легкое раздражение дрогнуло в уголках его рта, но он быстро натянул привычную маску.
– Я свяжусь с вами, – бросил он, вставая и деловито застёгивая пиджак. Щёлкнули пуговицы – как замки, защёлкнувшиеся между нами.
– Было приятно поговорить, сэр, – сказал я, протягивая руку. Мы обменялись кратким, но крепким рукопожатием, и он вышел, не оборачиваясь.
Я медленно надел очки для чтения и вернулся к отчету. Цифры плясали перед глазами, но ум продолжал вариться в своих мыслях. Эти инвесторы… Думают, если у них галстук за тысячу долларов и улыбка, как у телеведущего, они смогут обвести меня вокруг пальца. Они такие же, как студенты, которые приходят на групповой проект с пустыми руками, но на обложке хотят стоять первыми.
День продолжался в бешеном ритме: звонки, встречи, конференц-связи, подписи, бесконечные документы. Время пролетало, как ускользающая лента на старом кассетном плеере. Я не заметил, как за окном опустился вечер. Офис потемнел, коридоры опустели. Большинство сотрудников уже ушли, и только я один оставался на этаже, как капитан на тонущем корабле, который еще надеется разглядеть берег.
Я не обедал. Даже не заметил, что не голоден. Впрочем, голод был бы только напоминанием о том, что я жив. А я не хотел это помнить. Работа – мой единственный способ не думать о Марии. Стоило только остановиться, как её образ возвращался – мягкий, теплый, невыносимый.
И вдруг зазвонил стационарный телефон. Глухой, почти забытый звук прорезал тишину, как удар колокола на пустой улице. Я вздрогнул. Этот номер знают лишь двое – моя дочь и Мария. Горло пересохло, я сглотнул и, сжав трубку, медленно поднёс её к уху.
– Алло?
– Папа? Это ты? Ты в порядке? Я пыталась тебе дозвониться весь день, но безуспешно...
– А... привет, дочка. Да, я в порядке. Просто закопался в делах.
– Пап, уже давно пора тебе идти домой. Ты хоть ел что-нибудь?
– Нет...
– Папа!
– Не стоит волноваться, милая. Я взрослый человек, умею заботиться о себе.
– Забота – это не пропускать еду и проводить по четырнадцать часов в офисе, словно это марафон по самоуничтожению!
– Хм, может, мы с тобой поменялись ролями?
– Прости, папа... Просто мне тяжело – я за тысячи километров от тебя, а ты проходишь через всё это с Марией. Я ненавижу ощущение бессилия. Мне так хочется помочь...
– Я знаю, моя принцесса. И поверь, твой голос уже помогает. Потихоньку всё наладится. Я держусь.
– А как ты на самом деле себя чувствуешь, пап?
– Если честно... как будто внутри всё разбито. Как будто кто-то вырвал часть меня и забыл вернуть.
– Спасибо, что сказал это вслух. Я бы так хотела тебя обнять прямо сейчас.
– Я тоже, милая. Очень скучаю по тебе.
– Я обязательно приеду на твой день рождения.
– Это будет лучшим подарком.
Мы проговорили ещё немного – о пустяках, о будущем, просто чтобы не вешать трубку. После разговора я почувствовал себя чуть легче. Как будто кто-то поставил фонарь в тёмную комнату.
Я взглянул на часы – 20:40. Я был на работе с половины восьмого. Время уходить.
По дороге домой я чувствовал, как что-то внутри сопротивляется. Чем ближе подъезд, тем сильнее желание свернуть, заблудиться, исчезнуть. Я не хотел возвращаться туда, где тени на стенах напоминают о ней, где каждый шаг отзывается пустотой. Я хотел, чтобы меня ждала она. Моя Мария.
Я открыл дверь, не включая свет. Молча снял туфли, прошёл в спальню. Пиджак упал на стул, галстук – на пол. Я просто рухнул на кровать и замер. Не хотелось думать. Хотелось исчезнуть. Сон пришёл быстро – без приглашения, как грабитель.
Я проснулся от резкого стука. Дрогнул всем телом, дезориентированный, раздражённый. Усталость взяла верх, и я не хотел двигаться. Но стук повторился, громче, требовательнее. Я вскочил, весь в раздражении.
Кто, чёрт возьми, может приходить в такой час?
Взглянул на телефон: 00:17.
Я брёл по квартире тяжёлыми шагами, не заботясь о внешности, не думая ни о чём, кроме одного – поскорее избавиться от незваного гостя.
Я распахнул дверь резко, почти грубо.
И замер.
– Мария? – прошептал я, не веря собственным глазам.
Она стояла на пороге, такая живая, такая настоящая – и вся в слезах. Подняла голову, её взгляд встретился с моим, красные от плача глаза смотрели в самую душу.