Траур в советском Баку был особым — он объединял целые дворы, улицы, порой даже кварталы. Горе было не частным делом, а общим переживанием. Уход человека не ограничивался стенами квартиры — он расплескивался по подъездам, просачивался в разговоры на лестничных площадках, звучал в щемящей ноте гобоя в радиоприёмнике, где на весь день включали только классику и реквиемы.
Смерть входила в бакинские дома тихо, но чувствовалась сразу. По голосам. По глазам. По запаху крепкого чая, сваренного для близких, которые сбегались, не дожидаясь приглашения. Женщины из соседних квартир сразу собирались: одна — погоревать с родными, другая — вскипятить воду и заварить чай, третья — сбегать в ближайший гастроном за сахаром и печеньем для поминок. Неписаный устав этих обрядов знали все. Даже дети.
Женщины собирались молча, с чёрными платками и решительным видом: каждая знала, что делать. В Баку у траура был женский лик. Не громкий, не театральный. Настоящий.
О произошедшем не надо было никому сообщать. Уход человека ощущался, всеми жителями двора. Кто-то не вышел в привычное время за хлебом. В окошке на втором этаже не зажёгся свет. Соседка на скамеечке не сказала «салам»...
Предисловие
Я решил написать эту статью, потому-что только сегодня понял, что Баку лишился одного из самых значимых атрибутов похоронной традиции — шествования процессии по улицам города.
До сих пор помню, как в детстве, да и в юности, ёкало сердце когда за окном был слышен траурный марш. В музыкальном Баку он был особенно завораживающим. Музыканты вкладывали в него душу.
Теперь этого нет. Может показаться, что причиной тому уменьшение христианского населения города. Но и тихие мусульманские процессии перестали быть видны.
Все стало происходить по сценарию служб предоставляющих ритуальные услуги. Это печально. В тех процессиях был свой символизм — ушедший бакинец прощался с городом, а город с ним.
Благо, что все остальное осталось неизменным.
Двор как сцена памяти
Двор становился главной сценой прощания. Под деревьями — столы, покрытые скатертями, венки, чёрные ленты. Плачущие женщины, обнимающие друг друга. Мужчины — молчаливые, напряжённые, как струны. Выстеленные ковры — красные, изношенные, но чистые, вычищенные до блеска.
Иногда приезжали музыканты. А бывало, очень редко, ставили магнитофон. Не важно кто умер — слесарь, учитель, профессор, продавщица. Музыка знала: память у всех одна.
Я сейчас не могу сказать точно, но мне кажется, что в советском Баку и на городских азербайджанских похоронах звучала музыка. Почему-то слышится звук зурны в тишине двора...
Прощальное шествие
Ушедшего несли по улицам. Вслед за ним шла вереница людей — соседей, коллег, родственников, просто знакомых. Даже если это было беззвучное шествие, на него неизменно обращали внимание.
Люди останавливались. Водители глушили моторы. Старушки крестились, старики снимали головные уборы и обращались к своим богам. С балконов кто-то тихо плакал. Кто-то клал руку на сердце.
Баку провожал не просто тело. Он провожал часть себя. Маленькую, но важную. У каждого умершего была своя история жизни, переплетенная с родным городом.
Память
На третий день — поминки. Двор снова собирался. На столе — компот, курабье, варенье. Иногда — рис с курагой и изюмом, плов, долма. Мужчины читали аяты, женщины тихо плакали, вспоминая, как он однажды помог донести ведро, как смеялся, как рассказывал анекдоты.
А потом ставили фотографию — не из паспорта, а «живую»: на даче, с виноградом, в пальто, в смешной шапке. И эта фотография становилась главным на несколько часов. Её взгляд ловили все — будто искали прощение.
Это была не трагическая скорбь, а грустная ностальгия, объединяющая всех, вне зависимости от положения или вероисповедания.
У каждого — своё, у всех — одно
Баку всегда был городом, где рядом жили десятки народов. И у каждого были свои обычаи прощания — не похожие, но удивительно дополняющие друг друга.
При этом все знали традиции всех и принимали в них участие.
Азербайджанцы читали Коран, приглашали моллу, устраивали «зиарат» — поминальные вечера. Подавали плов, хлеб, чай с лимоном, халву. Вели духовные беседы.
Горские евреи на первые поминки собирают много людей. На седьмой день собирали мужчин, читали псалмы. На столе — яйца вкрутую, бобы, рис без приправы, ставили рыбу, копчёную или жареную. В трауре было много тишины.
Армяне приносили цветы и хлеб. Зажигали свечу. Часто в доме звучала национальная музыка, а на девятый день устраивали большой поминальный обед с душевными рассказами. Тоска выражалась в воспоминаниях.
Таты и талыши приглашали родню из других городов, пекли тонкие лепёшки, ставили сладости в знак уважения к душе умершего. Обязательно — чай, крепкий, терпкий, словно сама скорбь.
Русские включали «Реквием» Моцарта, приносили живые цветы. Поминки превращались в разговоры о вечном, о «тех, кого уже нет, но кто всё равно с нами».
В этих различиях звучал один голос — голос Баку. Город не делил память на религии. Он просто помнил.
Насколько я помню русские и армянские поминки, к вечеру всех отпускало. Начинали вспоминать смешные случаи из жизни усопшего,а на дальних концах стола порой и смеялись. Но все это было крайне уважительно к родным, которые порой тоже улыбались сквозь слезы.
После
После похорон двор медленно возвращался к жизни. Дети снова играли в резиночки, мужчины спорили о «Нефтчи», женщины сушили бельё. Но в воздухе ещё долго оставалась тишина. Как будто кто-то невидимый, как прежде сидел на скамеечке и слушал, как шумит инжир.
Траур в советском Баку был не про смерть. Он был про любовь. Ту, что остаётся в памяти горожан, в истории города.
Сменяются поколения, уходят одни - рождаются другие, кто-то покидает Баку, а кто-то приезжает в столицу, каждая история жизни и смерти это неотъемлемая часть истории города.
Не было бы людей, не было сегодняшнего Баку. Как и не было бы города и люди были бы другие.