— Ты же в ту деревню собрался, да?
— Ага, завтра с утра выезжаю. А что?
— Не надо , опомнись, пока можешь. Я тебя прошу.
Так начался этот разговор. На кухне, среди ночи, с тусклым светом от холодильника и странной тревогой, которая как будто шевелилась где-то под кожей.
Я поехал всё равно. Мне платили за это. Три семьи — исчезли. Деревня Сосновка, глухая, почти мёртвая точка на карте. Говорят, ни связи, ни света. Лишь старики да пара приезжих, которые облюбовали место под "экопоселение" . И тут — бац. Люди начали исчезать. Буквально — испарялись.
Но всё это были слухи. Поначалу.
С утра был плотный туман, как будто кто-то намазал стекло жиром. Навигатор глючил. Последний поворот я пропустил, хотя табличка вроде была.
Въезжаю. И тишина. Та, от которой в ушах звенит. Ни собак, ни людей, ни птиц. Машина буксует по грязи, дорога будто специально забыта.
У первого дома — пусто. Дверь открыта. На столе — суп. Остыл, но не протух. Рядом — ложка, будто кто-то просто встал, вышел... и не вернулся.
— Эй! Есть кто? — позвал я.
Ответа не было.
Потом я нашёл жильё — старушка Лидия Петровна приютила. Странная, но бодрая. Варила чай с мятой, а на плите у неё всегда кипел бульон, будто она кого-то ждала.
— Они сначала просто забывать начали, — шептала она, поправляя старый платок.
— Имя, год, день недели. А потом... стали повторяться. Как пластинка.
— Кто?
— Все. Даже дети. Представь, заходишь в дом, а они все сидят в углу и бормочут одно и то же. Словно их переписали.
— Вирус?
Она только криво улыбнулась. И посмотрела сквозь меня.
Сотовая — ноль. Редкие гудки, как из глубины колодца. Я выехал чуть дальше — туда, где раньше был продуктовый.
Пепелище.
Рядом стоял «УАЗик» без номеров, рядом трое в чёрных комбинезонах. Без знаков. Ни одного слова. Они просто смотрели. Один — записывал что-то в планшет.
Я спросил, что происходит.
— Вы кто? — сказал один из них.
— Журналист. Сюда по заявке. Пропали люди.
— Здесь никого нет. Разворачивайтесь.
— Как это? Здесь дома, вещи, столовая посуда...
— Здесь. Никого. Нет.
Я уехал. Медленно. А сердце стучало так, что я чувствовал его где-то в шее.
В ту ночь я не спал.
Каждый час в окно заглядывали тени. Молчаливые, вытянутые. Иногда слышались фразы — короткие, как команды:
— Вернись.
— Не иди туда.
— Он уже внутри.
А наутро — будто ничего. Лидия опять варила бульон. Только теперь она называла меня "Игорь" , хотя я представился как Алексей.
— Всё готово, Игорёк. Ты любишь с укропчиком?
Я не стал спорить. Слишком уж крепко у неё дрожали руки, когда она держала нож.
После, я нашёл старую библиотеку. Точнее, её остатки — пол сгорел, стены почернели. Но среди обломков я вытащил одну папку. Толстую, пыльную.
На обложке — карандашом написано: "Второй случай. Паразит-сознание. Сосновка" .
Страницы были исписаны от руки. Я читал:
"…не передаётся через кровь или прикосновение. Он распространяется взглядом. Через внимание. Он входит тогда, когда ты пристально смотришь. Люди становятся «пустыми». Как будто оболочки сохраняются, а внутри — новая программа. Они не просто заражены — они другие."
Я закрыл папку. Сердце колотилось от страха. И от понимания: я уже смотрел, я встречался взглядом. С теми в комбинезонах. С женщиной у окна. С Лидией.
Следующим утром я не помнил, как заснул. Или ел. Или заходил ли в дом.
Дневник начинал путаться. Вчера я писал, что дом стоял слева. А сегодня — он справа. Вчера было три человека в деревне. Сегодня — пять. А завтра, наверное, не будет никого.
Я пытался уехать. Завёл мотор, но заглох. Снова. Бензина было полно. Провода целы. Но машина не ехала. Как будто... деревня не выпускала.
Лидия больше не говорила. Просто сидела и качалась в кресле. И смотрела в стену. Иногда шептала:
— Он уже в тебе, милок. Не бойся. Станет легче.
Сколько дней прошло — не знаю.
Я начал слышать шёпот сквозь стены. Они звали меня по имени. Только не тем, что в паспорте. А другим. Тем, что я слышал только во снах. И в детстве. В кошмарах.
Моё лицо в зеркале стало... не моим. Чуть растянутое. Глаза другие. Я не сразу заметил.
Я нашёл диктофон. Хотел записывать, пока ещё могу мыслить. Но записи стирались. Я писал на бумаге — чернила исчезали.
Он стирает всё.
Сейчас 8 вечера. Или 9. Или 13:62...
Я сижу в доме. Или под землёй. Я точно не помню. Но за окном стоит женщина. Она смотрит. Я не подхожу к окну, не хочу, но ноги идут сами. Глаза ищут её.
Лидия говорит:
— Уже поздно, милок. Уже ты один из нас.
А я… я это пишу, чтобы вы никогда не приезжали в эту деревню.