Сергей Александрович Есенин – один из крупнейших поэтов Серебряного века. Родился он в селе Константиново Рязанской губернии, но значительная часть его жизни и творческого пути связана с Москвой.
В Москву будущий поэт приехал летом 1912 года 17-летним подростком. Изначально город ему не понравился и в течение нескольких лет юноша стремился в Санкт-Петербург.
Весной 1915 года Сергей Есенин все-таки уехал в Петроград (это название Санкт-Петербург получил в 1914-м). В городе на Неве он познакомился с Александром Блоком, Сергеем Городецким, Иваном Буниным, Анной Ахматовой, Николаем Клюевым и многими другими. В Петрограде поэт выступал в крупнейших литературных салонах, выпустил первый сборник стихотворений, но спустя всего три года Есенин вновь поспешил в Москву к ставшим родными улочкам, переулкам и дворам.
Читайте также: Башня Федерация в Москва-Сити
Сегодня мы прогуляемся по Пресненскому и Тверскому районам, где расположено несколько объектов, связанных с именем Есенина, по местам, где он жил, творил, любил и дружил.
Первый объект экскурсии — памятник, созданный А. А. Бичуковым, открытый в 1995 году и быстро ставший одной из достопримечательностей Тверского бульвара и района.
Памятник, расположен на каменном постаменте со ступенчатым основанием, выполнен из бронзы и изображает поэта, стоящего в полный рост. Расстегнутая рубаха придает образу открытость, и, вместе с тем, незащищенность — «душа нараспашку». Позади статуи — изящный элемент растительного декора, на которую поэт опирается правой рукой.
Рядом с памятником поэту находится скульптура Пегаса.
Крылатый конь считается символом творчества и вдохновения. Однако на Тверском бульваре рядом с памятником Есенину его расположили немного по другой причине. Дело в том, что в начале XX века недалеко от этого места находилось кафе «Стойло Пегаса», в котором собирались литераторы того времени.
Сергей Александрович был не просто одним из посетителей кафе. Есть сведения, что именно он выбил в свое время у начинающего еще тогда Луначарского разрешение и место для открытия кафе. Именно тогда поэт создал «Ассоциацию вольнодумцев», официальную организацию, которая могла учредить свое кафе. Сам Есенин стал пайщиком (совладельцем) кафе.
В «Стойле Пегаса» Сергей Александрович читал свои стихи, здесь просматривал эскизы оформления, здесь решал, кого приглашать в программу. Сюда приводил своих девушек и жен.
Атмосфера в «Стойле» была более чем специфической. О ней однажды довольно негативно отзывался поэт школы Гумилева Юрий Трубецкой: «Что-то уж много делячества, дурного тона, воробьиной фанаберии, скандальной саморекламы». И тем не менее кафе заработало себе имидж легенды, символического места для тех, кого относят к Серебряному веку.
Тверской бульвар, дом № 25 (Литературный институт имени А. М. Горького)
В 1812 году в этом доме родился Александр Иванович Герцен. Несмотря на то, что Александр Иванович прожил в этом доме всего несколько первых месяцев своей жизни, дом так и зовется — «Домом Герцена».
В наши дни здесь расположился знаменитый Литературный институт, а в 20-е годы прошлого столетия это был своеобразный клуб литераторов в ведении Всероссийского Союза писателей. Собственно, сам Союз занимал всего 2-3 комнаты на втором этаже; в доме помещались и другие организации (каждой — по одной комнате): РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), МАПП (Московская ассоциация пролетарских писателей), редакция журнала «На посту», позднее, «На литературном посту». Здесь проходили литературные встречи, собрания. Здесь Есенин выступал перед литераторами группы «Перевал» с чтением цикла «Персидские мотивы» и «Анной Снегиной». Последнюю «перевальцы» восприняли очень холодно.
А 1 января 1926-го года в «Доме Герцена» состоялось организационное собрание по увековечению памяти Сергея Есенина. Здесь же был открыт и первый музей поэта при участии Софьи Андреевны Толстой-Есениной, но просуществовал он недолго — вскоре после панегириков начались гонения на покойного Есенина и запрет на его поэзию.
Тверской бульвар, дом № 14 (Дом Михоэлса)
В 1924 году трехкомнатную квартиру в полуподвальном этаже одного из строений дома получил писатель и переводчик Всеволод Иванов, приехавший с семьей в Москву из Петербурга. Сюда к нему в гости заходил Есенин. Всеволод Иванов вспоминал: «Квартира была сумрачная и пасмурная. Я оклеил ее очень дорогими моющимися обоями, потратив на это все деньги, спал на полу, а рукописи писал на фанерке, которую держал на коленях». Есенин пришел в восторг от такого жилья: «Писатель не должен иметь квартиры. А раз ты спишь на полу, то ты, значит, настоящий писатель. Поэт должен жить необыкновенно», — говорил он.
Ничего не было в квартире. Я смущался. А он пришел в восторг и сел на полу, перед печью: «Боже, как хорошо!» Он лежал на спине, читал стихи».
Друзья любили сидеть на Тверском бульваре, перед домом Всеволода, на лавочке у старого дуба.
Дуб этот сохранился до наших дней, единственный долгожитель на бульваре. Да и сам дом № 14, хоть и много раз перестраивался, Есенина, этого бездомного романтика, помнит наверняка!
Тверской бульвар, дом № 7 (На углу Тверского бульвара и Малой Бронной. Дом Романова или «Романовка»)
Безалаберность и беспомощность Сергея Есенина в бытовых вопросах не имели границ. Его читали, любили, а жильем не обеспечивали. Поэтому он часто жил у друзей и «коллег» по поэтическому цеху.
Так, после ссоры с Галиной Бениславской, у которой Сергей Есенин остановился после возвращении из зарубежной поездки с Айседорой Дункан, поэт поселился у своего друга Василия Наседкина, который проживал в меблированных комнатах Романова.
Василий Наседкин и Есенин встречались еще зимой 1914-1915 года, когда вместе учились в Народном университете им. А.Л. Шанявского. В 1918 году Есенин спас Наседкина от голодной смерти, навещая в госпитале больного тифом, и принося продукты.
Но дружба двух поэтов завязалась лишь по возвращении Есенина из заграницы. Они встречались в «Красной нови», в «Стойле Пегаса», дома у Г. Бениславской. Впоследствии В. Наседкин стал мужем сестры Есенина Екатерины.
Большая Никитская, дом № 13
Чопорный Большой зал консерватории, густо насыщенный звуками классических произведений, трудно представить себе заполненным хохочущей, топающей и переругивающейся из-за ненумерованных мест публикой. Да еще и курящей в рукав! А ведь было! Например, 4 ноября 1920 года. В этот день здесь проходил «Суд над имажинистами».
В роли обвинителей выступали В. Брюсов и И. Аксенов, в роли обвиняемых — «Орден Имажинистов» (С. Есенин, Р. Ивнев, А. Мариенгоф, В. Шершеневич и другие). «Суд» закончился полным «оправданием» имажинистов и чтением новых стихов.
Из воспоминаний Галины Бениславской: «Большой зал консерватории. Холодно и нетоплено. Зал молодой, оживленный. Хохочут, спорят и переругиваются из-за мест (места ненумерованные, кто какое займет). Нас целая компания. Пришли потому, что сам Брюсов председатель. А я и Яна Козловская — еще и голос Шершеневича послушать, очень нам нравился тогда его голос. Уселись в первом ряду. Но так как я опоздала и место занятое для меня захватили, добываю где-то стул и смело ставлю спереди слева, перед креслами первого ряда.
Наконец на эстраду выходят. Подсудимые садятся слева группой в пять человек. Шершеневич, Мариенгоф и еще кто-то.
Почти сразу же чувствую на себе чей-то любопытный, чуть лукавый взгляд. Вот ведь нахал какой, добро бы Шершеневич — у того хоть такая заслуга, как его голос. А этот мальчишка, поэтишка какой-нибудь. С возмущением сажусь вполоборота, говорю Яне: «Вот нахал какой».
Суд начинается. Выступают от разных групп: неоклассики, акмеисты, символисты — им же имя легион. Подсудимые переговариваются, что-то жуют, смеются. В их группе Шершеневич, Мариенгоф, Грузинов, Есенин и их «защитник» — Федор Жиц. Слово предоставляется подсудимым. Кто и что говорил — не помню, даже скучно стало. Вдруг выходит тот самый мальчишка: короткая, нараспашку оленья куртка, руки в карманах брюк, совершенно золотые волосы, как живые. Слегка откинув назад голову и стан, начинает читать.
Плюйся, ветер, охапками листьев, —
Я такой же, как ты, хулиган.
Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха. Гибкий, буйный, как ветер, о котором он говорит, да нет, что ветер, ветру бы у Есенина призанять удали. Где он, где его стихи и где его буйная удаль — разве можно отделить. Все это слилось в безудержную стремительность, и захватывают, пожалуй, не так стихи, как эта стихийность.
Потом он читал «Трубит, трубит погибельный рог!..».
Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вдруг повскакивали с мест и бросились к эстраде, к нему. Ему не только кричали, его молили: «Прочитайте еще что-нибудь».
Продолжение читайте на странице сайта https://yamoscow.ru/moskva-peshehodnaya/tverskoy-rayon-moskvy-v-zhizni-esenina/