— Ненавижу! Ненавижу тебя и твою ложь! — Костя носился по комнате как подстреленный зверь, задевая углы мебели и не замечая боли. Футболка прилипла к спине, волосы взъерошены. — Четырнадцать лет ты вешала мне лапшу на уши! Четырнадцать! «Твой папа-герой погиб, спасая людей»... А на самом деле он просто сбежал! И даже не сдох, как ты мне втирала!
Анна сидела на краю дивана, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотник. Её сын вернулся из больницы два часа назад — злой, опустошённый, с красными глазами. В квартире уже топтался Дмитрий — Анна позвонила ему в панике, когда Костя умчался, и он приехал быстро, словно ждал этого звонка.
— Костя, ради бога... — она попыталась поймать взгляд сына, но тот шарахался от неё как от прокажённой. — Дай мне хоть слово вставить!
— Какое ещё слово? — он резко остановился, вскинув голову. — Очередное враньё? У тебя их много припасено, да? Или может, ты мне сейчас скажешь, что я приёмный? Или что наша фамилия на самом деле не наша?
Дмитрий, до этого молча подпиравший стену в углу комнаты, тихо кашлянул:
— Костя, я понимаю, тебе сейчас очень плохо...
— Ни черта ты не понимаешь! — вскинулся мальчишка. — Ты хоть раз жил с придуманным героем вместо отца? Хоть раз дрался с пацанами, защищая честь этого... этого... — Он задохнулся от переполнивших его чувств. — А я... я сегодня увидел в больнице обычного мужика. Облезлого, больного, с жёлтой рожей. И он говорит, что он мой папаша.
Анна сжала руки на коленях:
— Что он тебе сказал?
Костя упал в кресло, сразу став меньше и беззащитнее:
— Что был молодым кретином с опилками в голове вместо мозгов. И что это — главная лажа всей его никчёмной жизни.
В комнате повисла тишина. Только часы на стене продолжали отсчитывать секунды, да где-то за окном гудели машины.
— И знаешь, что самое поганое? — Костя поднял на мать покрасневшие глаза. — Я верю ему. Верю, что ему реально жаль. А тебе... тебе я больше не верю, мама.
Это «мама», произнесённое с такой болью, ударило Анну больнее, чем пощёчина. Она дёрнулась, словно хотела отодвинуться от этого слова.
— Я врала не чтобы сделать тебе больно, — тихо произнесла она. — А чтобы уберечь...
— И как? — он хмыкнул, шмыгая носом. — Получилось уберечь?
Анна покачала головой:
— Теперь вижу, что нет. Что это была... идиотская затея. Но тогда, когда тебе было пять, и ты задавал вопросы про отца...
— Просто нужно было сказать правду? — перебил Костя. — «Прости, сынуля, но твой папаша просто забил на нас»? Да, было бы неприятно. Но хотя бы честно!
— Ты был маленьким, — Анна схватилась за голову. — Я просто не могла... не могла сказать тебе такое.
— Вместо этого ты сочинила сказочку про супергероя, — Костя покачал головой. — И вот теперь, когда этот «герой» внезапно оказался живым и обычным, мне в сто раз паршивее!
Анна встала с дивана, шагнула к сыну:
— Прости меня. Прости, если можешь.
Костя отшатнулся:
— Мне надо подумать. Мне надо... побыть одному.
Он направился к своей комнате, но у двери притормозил:
— Кстати, он хочет, чтоб я завтра пришёл. Перед операцией.
— Костя, — Анна подняла на него взгляд, в котором проскакивало отчаянье, — можно я с тобой пойду?
— Нет? — он дёрнул плечом. — Чтобы снова убедиться, какой он козёл? Или чтоб помешать нам поговорить?
— Чтобы поддержать тебя, — еле слышно ответила она.
Костя рассматривал её долго, оценивающе, будто первый раз увидел:
— Не знаю. Подумаю.
Дверь в его комнату захлопнулась с глухим стуком. Анна осталась стоять посреди гостиной, обхватив себя руками, словно пыталась удержать что-то ускользающее.
Дмитрий подошёл сзади, молча положил руки ей на плечи:
— Он справится. Просто ему нужно время.
— Я всё испортила, — прошептала Анна. — Всю его жизнь. Всё наше будущее.
— Перестань, — Дмитрий развернул её к себе. — Ты делала то, что считала правильным. Да, облажалась, но это не отменяет всего хорошего, что ты для него сделала.
Анна покачала головой:
— Он ненавидит меня.
— Он в шоке, — возразил Дмитрий. — И ему больно. Но он не ненавидит тебя. Он просто не понимает, как теперь с этой правдой жить.
Они стояли, обнявшись посреди комнаты, пока за окном не погасли фонари и ночь не накинула на город своё тёмное покрывало.
***
Утро выдалось мерзким — дождь барабанил по козырьку подъезда, капли скатывались по стёклам как слёзы. Анна всю ночь проворочалась, прислушиваясь к шагам за стенкой — Костя тоже не спал, шаркал тапками по комнате, скрипел кроватью. «Что творится в его голове?» — думала Анна. — «Каково это — четырнадцатилетнему пацану узнать, что вся его жизнь — одна большая ложь?»
Она нашла его на кухне в семь утра. Костя сидел перед нетронутой чашкой остывшего чая, сверля взглядом мокрое окно. На нём была школьная форма, но ранец не валялся у двери, как обычно.
— Ты сегодня не пойдёшь в школу? — осторожно спросила Анна, боясь спугнуть.
— В больницу. Операция в десять, — он даже не посмотрел в её сторону.
— Я могу поехать с тобой?
Костя дёрнул плечом:
— Если хочешь.
Это равнодушное «если хочешь» кольнуло Анну под рёбра. Куда делся её мальчишка, который ещё вчера трепался без умолку и вечно клянчил: «Мам, можно я?» Где весёлый пацан, который так смешно передразнивал учителей? Вместо него на кухне сидел отстранённый незнакомец, возвёдший между ними стену недоверия.
— Костя, — она опустилась на стул напротив, пытаясь поймать его взгляд. — Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.
— Знаю, — он слабо кивнул. — Я тоже, мам. Но сейчас мне реально сложно с тобой разговаривать.
Это был крошечный, едва заметный мостик через пропасть, разверзшуюся между ними. «Я тоже, мам». Значит, не всё потеряно, подумала Анна. Значит, где-то внутри этого угрюмого подростка ещё теплится сердце её ребёнка.
— Поехали вместе, — она решительно встала. — Я хочу быть рядом.
***
Виталий валялся на больничной койке, как выброшенная на берег рыба — бледный, с запавшими глазами, опутанный проводами и капельницами. Волосы на голове клочьями — видимо, от химии. Анна с трудом узнала в этом доходяге своего бывшего — когда-то высокого, смешливого, вечно пахнущего одеколоном.
Рядом с кроватью сидела немолодая женщина с зачёсанными назад седыми волосами — его мать, Костина бабушка, которую мальчик отродясь не видел.
— Здравствуй, Витя, — Анна замялась у двери, не решаясь войти. — Мы... пришли вот.
— Анька, — он попытался растянуть губы в улыбке, но получилась жуткая гримаса. — А я думал, ты пошлёшь меня.
— Ради сына, — она кивнула на Костю, который мялся за её спиной, не зная, куда деть руки.
Виталий повернул голову:
— Здорово, сынок. Спасибо, что пришёл.
Костя сделал несколько неуверенных шагов к койке:
— Здравствуйте... Виталий.
— Скажу тебе про то время, когда ты родился… — Виталий закашлялся, утирая рот салфеткой. — Какой из меня был отец? Я ж совсем щенком был. Двадцать семь лет, а соображалка как у школоты. Карьера, деньги, гульки... А тут — ты. Мелкий, горластый, требующий внимания.
Анна застыла у двери, не решаясь двинуться с места. Дико было слушать, как какой-то чужак излагает их историю.
— Я струсил, — продолжал Виталий. — Просто слинял, как последний ушлёпок. Втирал себе, что так будет лучше для всех. Что ты заслуживаешь нормального отца, а не такого раздолбая, как я.
— А потом? — хрипло спросил Костя. — Потом вы не хотели... вернуться?
Виталий слабо покачал головой:
— Ну… если честно, то я свалил в другой город. Начал новую жизнь. Проще было думать, что вас нет, чем признать, что я бросил собственного ребёнка.
— Но вы нашли меня сейчас, — Костя смотрел на него с детским недоумением. — Почему?
— Потому что копыта скоро отброшу, — просто ответил Виталий. — Знаешь, смерть... она как хороший пинок под зад. Сразу понимаешь, что реально важно. И что главная лажа всей твоей паршивой жизни — это упущенные годы с сыном.
Он протянул руку, но Костя не шелохнулся.
— Ясно, — Виталий уронил ладонь на одеяло. — Имеешь право злиться. Имеешь право ненавидеть. Я заслужил.
— Я не злюсь на вас, — Костя говорил тихо, но твёрдо. — Вы чужой мне. Как какой-то мужик с улицы.
Анна видела, как эти слова больно ударили Виталия — даже больше, чем если бы Костя просто послал его.
— Но я рад, что увидел вас, — вдруг добавил Костя. — Наверное, это важно — знать, откуда ты... ну, взялся.
— А твоя мать... — Виталий перевёл взгляд на Анну. — Она молодец. Вырастила тебя одна. Ты вон какой умный, самостоятельный. В четырнадцать башка варит лучше, чем у многих взрослых.
— Да, — Костя по-прежнему не смотрел на мать. — Она старалась.
В палату вошла медсестра — крупная, с усталым лицом:
— Так, пора делать уколы. А потом будем готовиться к операции.
Виталий кивнул:
— Спасибо, что пришли. Обоим спасибо. Мне... легче как-то теперь.
— Выздоравливайте, — сухо кивнула Анна.
— Удачи... на операции, — Костя неловко пожал руку Виталия, явно не понимая, как прощаться с умирающим отцом, которого видишь второй раз в жизни.
Они вышли в коридор, и двери палаты захлопнулись за ними с противным скрипом. Пожилая женщина догнала их у лифта:
— Анечка, Костенька, подождите!
Они обернулись. Женщина была похожа на сына — такая же высокая, с обтянутыми сухой кожей скулами, только глаза живые и ясные.
— Я хотела сказать... — она теребила в руках потрёпанный кошелёк. — Я знаю, что мой сын поступил отвратительно. Я пыталась образумить этого балбеса, но он... Он всегда был таким упёртым.
— Всё нормально, Елена Михайловна, — Анна вежливо кивнула. — Это было давно.
— Я твоя бабушка, — женщина робко посмотрела на Костю. — И я хотела бы... если ты не против... иногда с тобой видеться. Чайку попить.
Костя переглянулся с матерью, потом кивнул:
— Можно. Только... не прямо сейчас, ладно? Мне надо переварить всё это. И жаль, что вы раньше не захотели это сделать…
— Конечно, милый, — женщина порылась в сумочке и протянула бумажку с номером. — Вот мой телефон. Можешь звонить, когда захочешь.
Они попрощались у лифта. Всю дорогу домой ехали молча, каждый в своих мыслях. Анна то и дело порывалась спросить сына о том, что он чувствует, но боялась отвлекать его от раздумий.
Дома их встретил Дмитрий. Он не лез с вопросами, просто поставил чайник и вытащил из пакета печенье — то самое, с шоколадной крошкой, которое Костя лопал с детства пачками.
— Я у себя, — буркнул мальчик, минуя их по дороге в свою комнату. И снова хлопнула дверь.
— Дай ему время, — Дмитрий приобнял Анну. — Такое не прощается за пять минут.
— Знаю, — она привалилась к его плечу, вдыхая запах лосьона после бритья. — Просто боюсь, что он никогда не простит.
— Простит, — уверенно ответил Дмитрий. — Потому что любит тебя. И потому что ты — его настоящая семья, а не этот припозднившийся папаша.
Вечером, когда Дмитрий ушёл к Егору, Анна осторожно поскреблась в дверь сына:
— Кость, можно?
Дверь приоткрылась. Он сидел на кровати, обложившись учебниками, но понятно было, что никаких уроков он не делал — книжки лежали нетронутыми, а на экране ноутбука мигала заставка со скачущими лошадьми.
— Поговорим? — Анна примостилась на край кровати.
Костя скривился:
— О чём?
— Обо всём, — она вздохнула. — О том, что случилось. О правде. О вранье. Обо всём.
Он долго молчал, разглядывая свои обгрызенные ногти, потом, наконец, заговорил:
— Знаешь, когда я был мелким, и ты впаривала мне про папу-героя, я так им гордился. Воображал, какой бы он был, если б выжил. Сильный, крутой, умный...
— Я не должна была...
— Погоди ты, — он остановил её жестом. — А потом я пришёл в школу. И когда другие пацаны трындели про своих отцов — как те их на великах учили кататься, или в футбол с ними рубились, или на родительские собрания пёрлись, я... я реально им завидовал. Но потом успокаивал себя: зато мой батя — герой. А их — обычные работяги.
Анна слушала, боясь пошевелиться, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— И вот сегодня я увидел своего настоящего отца, — продолжил Костя. — Больного мужика, который признаётся, что струсил и свалил. Что в этом геройского? Во что мне теперь верить?
— В себя, — тихо ответила Анна. — В свою силу. В свои собственные решения. Костя, я не могу переиграть прошлое. Но могу обещать, что больше никогда тебе не буду врать.
Он, наконец, взглянул на неё — впервые за весь день по-настоящему встретился с ней глазами:
— Зачем ты это сделала? Неужели правда была такой страшной?
— Для тебя — нет, — она покачала головой. — Для меня — да. Я боялась, что если расскажу правду, ты будешь чувствовать себя брошенным, ненужным, бесполезным. А ещё... мне было тяжело признать, что я связалась не с тем человеком. Что облажалась.
— А теперь? — Костя уставился на неё взрослым, пронизывающим взглядом. — С Дмитрием? Ты снова лажаешь?
— Нет, — она грустно улыбнулась. — В этот раз я вроде ни разу не промахнулась. Но больше всего на свете я боюсь, что из-за моего вранья потеряю самое дорогое, что у меня есть. Тебя.
Костя долго молчал — так долго, что Анна успела прокрутить в голове тысячу вариантов его ответа. А потом он просто сказал:
— Ты не потеряешь меня, мам. Я просто... мне нужно привыкнуть к этой новой... правде.
Она порывисто обняла его, и он не оттолкнул, хоть и обнял её как-то осторожно, боком.
— Прости меня, — прошептала Анна ему в макушку. — Прости за всё.
— Попробую, — ответил он отстраняясь. — Только... не дави на меня, ладно?
Она кивнула:
— Хорошо. Я буду ждать сколько надо.