— Мам, а папа боялся? Ну, там, в горах... когда знал, что камнепад начнётся?
Костя сидел на полу, прислонившись к креслу и вертя в руках потрёпанную фотографию молодого мужчины с геологическим молотком. Анна замерла над кастрюлей с макаронами, ощущая, как пар оседает на лице мелкими каплями. Или это слёзы? Ей хотелось верить, что просто пар.
— Конечно, боялся, сынок, — она погасила конфорку и повернулась к сыну, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но он ведь был геологом. Его экспедиция искала редкие минералы. И когда начался камнепад, он успел вытолкнуть двух коллег из-под удара, а сам...
Анна умолкла. За последние десять лет она рассказывала эту историю столько раз, что уже и сама почти верила в неё. Почти. Но только в те минуты, когда видела, как глаза сына наполняются гордостью.
— А можно я эту фотку в школу принесу? У нас проект «Герои в моей семье».
Фотография. Господи, вечная головная боль. Анна когда-то специально отыскала на барахолке старый снимок похожего на Виталия мужчины, состарила, затёрла края. Виталий не оставил ни одной своей фотографии. Будто стёр себя из их жизни остроконечным ластиком.
— Костя, давай ты лучше про прадедушку расскажешь? У него орден Красной Звезды, помнишь?
— Да про него Мишка уже готовит, — Костя погрустнел. — Ладно, я что-нибудь другое придумаю.
Он ушёл к себе, а Анна грохнула крышку на кастрюлю с такой силой, что соседский кот на подоконнике подпрыгнул. «Мать-одиночка, школьный психолог, актриса погорелого любительского театра и несостоявшаяся жена», — мысленно прошептала она, глядя в окно. В стекле отражалась усталая женщина с тонким, словно карандашом нарисованным лицом. В сорок один она выглядела на все пятьдесят. Когда это случилось? После ухода Виталия или в одну из бессонных ночей, когда маленький Костя заходился от кашля, а денег на ингалятор не было?
***
Рабочий кабинет школьного психолога напоминал берлогу книжного червя, который неожиданно полюбил живопись. Книжные шкафы теснились рядом с яркими детскими рисунками и профессиональными тестами. На полках — коробки с песком для арт-терапии, на столе — пирамидка цветных карандашей.
— Я ненавижу их всех, — глухо произнесла девочка, сжимающая в руке игрушечного слона. — Одноклассники, они... они сделали ставки, с кем я буду встречаться.
Анна слушала внимательно, не перебивая. Вероника, отличница, тихоня с первой парты, сидела напротив, ссутулившись, будто пыталась спрятаться за воображаемым щитом.
— Чувствуешь себя вещью, да? — тихо спросила Анна.
Девочка подняла заплаканные глаза:
— Как вы узнали?
— Знаешь, Вероника, — Анна мягко прикоснулась к детским пальцам, — в этом возрасте все учатся обращаться со своими чувствами. Одни, как твои одноклассники, справляются с ними, превращая всё в шутку. Другие, как ты, переживают острее, глубже. Это не плохо и не хорошо. Это просто по-разному.
— А вы? Вы как справляетесь?
Анна улыбнулась:
— С чувствами? Играю их на сцене в нашем театральном кружке. Тоска, злость, радость — всё отдаю придуманным героям, а сама остаюсь пустой, как контейнер после переезда.
— И помогает?
— До следующего спектакля точно.
После ухода Вероники Анна откинулась в кресле. По школьному коридору разносился шум перемены. Крики, смех, тот особенный подростковый гул, который ни с чем не перепутаешь. В такие моменты ей и хотелось, и не хотелось воспитывать сына-подростка. С одной стороны, она знала трудности возраста как свои пять пальцев. С другой — иногда ей казалось, что это знание парализует её, делает неспособной на обычные материнские реакции.
— Анна Сергеевна! — в дверь постучалась секретарь директора. — Там у восьмого «Б» снова проблемы, подрались два мальчика. Один новенький, второй... — она сверилась с бумажкой, — ваш сын, Константин.
Костя сидел на жёстком стуле возле кабинета директора, со сжатыми кулаками и упрямо выставленным подбородком. Под левым глазом наливался синяк — по цвету похожий на спелую сливу. Рядом, изучая носки своих кроссовок, ссутулился худощавый темноволосый мальчик. У него была рассечена губа.
— Объяснишь? — Анна опустилась на корточки перед сыном.
— Да я как обычно сидел, никого не трогал, — Костя дёрнул плечом. — А этот, новенький, со своей парты начал шуточки кидать.
— Неправда! — вскинулся второй мальчик. — Я просто спросил, почему у тебя в телефоне фотографии только с мамой. А он сразу с кулаками!
— Да ты «мамочкиным сыночком» меня назвал! — Костя вскочил, снова готовый к бою. — И «безотцовщиной»!
— Костя, успокойся, — Анна положила руку на плечо сына. Она чувствовала, как внутри поднимается волна вины. Это ведь она лишила его возможности честно сказать: «Мой отец просто ушёл, когда я был маленьким». Её благородная ложь сделала сына уязвимым к такого рода насмешкам.
— Егор новенький, — вмешалась директор школы. — Он ещё не знает, что твой отец... что он погиб, как герой. Я думаю, если бы он знал...
— Я бы никогда! — перебил её Егор, выглядя по-настоящему пристыженным. — Я не знал... прости, правда.
— Ладно, — буркнул Костя, но руку для примирения не протянул.
Анна видела, как внутри него бушует маленький ураган из гордости, обиды и сыновьей любви к несуществующему герою.
***
Театральная студия «Маска» располагалась в полуподвальном помещении старого клуба. По вечерам вторника и четверга здесь собирались люди, для которых жизнь оказалась слишком тесной, чтобы вместить все их мечты. Бухгалтер, мечтающий сыграть Гамлета, библиотекарь, воображающая себя Джульеттой, даже один сантехник, уверенный, что в нём умер великий трагик. И Анна — школьный психолог, которой иногда невыносимо хотелось стать кем-то другим. Хотя бы на два часа в неделю.
— Анна, ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил режиссёр, молодой выпускник театрального. — У тебя здесь монолог о счастье, а лицо такое, будто на похоронах.
— Извини, Паша, — она нервно заправила выбившуюся прядь за ухо. — Костя сегодня в школе подрался.
— Мальчишки, — хмыкнул Паша понимающе. — Дай угадаю: защищал честь дамы?
— Скорее память героя, — горько усмехнулась Анна. — Продолжим?
Домой она вернулась поздно. Костя уже спал, оставив на кухонном столе записку: «Поужинал, сделал уроки, записался на консультацию по истории». Последняя фраза была подчёркнута дважды: видимо, сын гордился своей самостоятельностью. Анна тихо вошла в его комнату. Костя спал, разметавшись по кровати, как в детстве. Только теперь это был уже почти мужчина — с едва пробивающейся щетиной на подбородке и длинными, нескладными конечностями.
«Как же ты похож на него», — подумала Анна, осторожно поправляя одеяло. Тот же разлёт бровей, та же упрямая складка у рта. Виталий, биологически, никуда не исчез. Он продолжался в их сыне.
***
На родительском собрании Анна сидела позади, в самом последнем ряду. Слушала вполуха, разбирая бумаги из своего кабинета. У неё не было иллюзий: сколько бы правильных слов ни сказала классная руководительница сейчас, завтра эти дети будут всё так же дразнить друг друга, влюбляться, врать, дружить, подставлять... Ей, как психологу, оставалось только помогать им и их родителям проходить через этот терновый возраст с минимальными травмами.
— Позволите? — глубокий мужской голос прервал поток её мыслей.
Анна подняла глаза. Над ней возвышался высокий шатен с аккуратной бородкой и удивительно знакомыми серыми глазами. В первую секунду Анне показалось, что перед ней призрак студенческой юности.
— Дима? Дмитрий Воронцов? — она удивлённо моргнула. — Боже, сколько лет...
— Пятнадцать? Семнадцать? — он улыбнулся, и возле глаз собрались тонкие лучики морщин. — Можно присесть?
Анна кивнула, лихорадочно вспоминая: точно ли в волосах нет седины, не размазалась ли тушь после рабочего дня, и вообще — не выглядит ли она так, будто прошла через все круги ада в одиночку? Хотя, собственно, именно так дело и обстояло.
— Я отец Егора, — тихо сказал Дмитрий, и Анна вздрогнула.
— Того самого Егора? Который с моим Костей...
— Да, — он виновато улыбнулся. — Прости за сына. Развод повлиял на него не лучшим образом. Он до сих пор злится на весь мир.
— Они, кажется, помирились, — Анна пожала плечами. — Кстати, мои соболезнования насчёт развода.
— Два года уже прошло, — он махнул рукой. — С бывшей женой нормальные отношения. Егор живёт с мамой, но часто бывает у меня. Я, кстати, тут недалеко преподаю в институте. На историческом.
— Всегда любил историю, — улыбнулась Анна. — Помню, как ты на «Борисе Годунове» чуть весь спектакль не сорвал своими поправками к костюмам и диалогам.
Он рассмеялся:
— Ты помнишь? Даже жена этого не знала. А ты сохранила все мои грехи студенчества в памяти...
— Профессиональное, — отмахнулась Анна. — Я школьный психолог. Память — мой рабочий инструмент.
После собрания они вышли вместе. Сухой октябрьский воздух обжигал лёгкие. Под ногами шуршали жёлтые листья — первые вестники осени.
— Может, выпьем кофе? — предложил Дмитрий. — За старые времена. И за новые знакомства.
Анна взглянула на часы:
— Пора домой, Костя один...
— Понимаю, — он кивнул. — А если в другой раз? Скажем, завтра?
Она посмотрела в эти знакомые серые глаза и вдруг почувствовала, как что-то внутри оттаивает. Точно первый лёд на реке, с хрустом ломаясь под лучами внезапного солнца.
— Ну, разве что кофе... — сказала она.
***
Когда Анна вернулась домой, Костя сидел на кухне, уплетая бутерброд чудовищных размеров.
— Как собрание? — поинтересовался он с набитым ртом.
— Обычно, — она поставила чайник. — А ты с Егором больше не дрался?
— Не, — он помотал головой. — Он нормальный парень, оказывается. Когда узнал про папу, извинился как мужик. А потом я его по математике подтянул, он меня по истории.
Анна вздрогнула:
— По истории?
— Ну да, — Костя отхлебнул чай. — У него отец историк, преподаёт где-то. Так что Егор шарит в датах и всяком таком.
Анна кивнула, стараясь, чтобы голос звучал обычно:
— Да, я познакомилась с его отцом на собрании. Мы когда-то учились вместе.
— Серьёзно? — Костя приподнял брови точь-в-точь как Виталий. — Тесный мир! И как он?
— Нормально, — Анна пожала плечами. — Мы договорились выпить завтра кофе.
Она сама не знала, зачем сказала это. Может, хотела увидеть реакцию сына? А может, просто устала держать всё в себе? Костя замер, не донеся кружку до рта.
— В смысле, как свидание?
— В смысле — как старые знакомые, — Анна достала печенье из шкафчика. — Не волнуйся, твою святую память отца никто не собирается топтать.
Она сказала это резче, чем хотела. Костя насупился.
— Да я просто спросил, чего ты...
Остаток вечера они провели в странном, напряжённом молчании, словно между ними пробежала чёрная кошка размером с тигра. Костя ушёл к себе, сославшись на домашнее задание. Анна осталась на кухне, глядя в тёмное окно, за которым мерцали городские огни.
«Ты ведь знаешь, что обманываешь сына», — шептало что-то внутри. — «Каждый день, каждую минуту. Герой-геолог, погибший в горах, спасая товарищей... А на самом деле — обычный эгоист, сбежавший от ответственности».
Она вспомнила последний разговор с Виталием. Его слова, сказанные с пьяной откровенностью: «Я не готов быть отцом. Не готов, понимаешь? Мне двадцать семь, а я сам как ребёнок...»
Тогда Анна швырнула в него чайником. Он увернулся, чайник разбился о стену, а Виталий, взяв только документы и деньги, ушёл. Насовсем. Она ждала неделю, месяц, год... А потом придумала сказку. Сначала для Кости, который начал спрашивать про папу. Потом для соседей и коллег. А потом уже и сама почти поверила.
Маленький Костя рос с верой в героического отца. Это казалось лучше, чем горькая правда. Но теперь, глядя в тёмное оконное стекло, Анна спрашивала себя: не сделала ли она хуже? И имеет ли она право на счастье, когда вся её жизнь с сыном построена на лжи?
Она не знала ответов. Но завтра, за чашкой кофе, глядя в серые глаза Дмитрия, ей очень хотелось их найти.