Когда тебе пятьдесят восемь, ты уже не гоняешься за мечтами. Ты просто живёшь. Просыпаешься утром — и уже хорошо. Варишь кашу, включаешь радио на кухне, где всегда пахнет Валиной запеканкой, хотя её нет. Уже давно нет.
Вот так однажды я проснулся, а она — нет.
Мы прожили с Валей тридцать два года. Не было ни страстей как в кино, ни громких скандалов — просто было «мы». Она любила варить компот из сушёных яблок, а я любил, как она его варит. Она читала по вечерам Донцову, а я сидел рядом и делал вид, что читаю газету, хотя глаз с неё не сводил.
Мы были обычные. Такие, как большинство — незаметные, но настоящие. Я всегда думал, что уйду раньше. А она, как всегда, всё сделала не по сценарию.
Сердце. Просто легла на бок, как всегда — и не встала. Спокойно. Без звуков. Без прощаний.
Первые дни после, я просто сидел на кухне. Газета в руках, радио бубнит, а я слушаю, как дом молчит. Страшно молчит. Всё в нём было про неё. Каждая чашка, каждая подушка, даже трещина в стене у ванной, которую я обещал заделать с 2021 года. Я и сейчас её не заделал.
Сын приезжал. Костя. Он хороший парень, просто... сейчас все живут как-то быстро. Говорит мне:
— Пап, ну ты чего один в этом доме? Он же большой, продадим, а ты к нам. У нас места хватит.
Я сперва ни в какую. Как я уйду? Это же наш дом. Валин. Наш.
Но на четвёртый месяц одиночества я понял — я не живу здесь. Я тут только дожидаюсь вечера, чтобы выключить свет и не слышать, как скрипит половица в её спальне.
Я согласился.
Продали быстро. Дом был хороший — кирпичный, с садом. Деньги, разумеется, сын забрал себе. Сказал:
— Да что тебе, пап, всё равно, ты ж уже... ну, поживёшь у нас, ни о чём не думай.
Я не думал. Да и не хотелось мне думать. Хотелось просто тишины, но не той, что душит, а той, что лечит.
Только в их квартире тишина была другая — колкая. Сноха, Марина, женщина громкая, не то чтобы злая, просто... как будто я ей мешал с первого дня. То я не так чашку поставил, то носки не туда кинул, то чайник забыл выключить.
— Вы же взрослый человек, Борис Михайлович, — с таким нажимом говорила она, будто я провинился.
Я молчал. Просто смотрел в окно.
Прошло полгода. Однажды я вышел прогуляться и купил газету. Обычную, с объявлениями. Не знаю зачем — просто захотелось что-то сделать. Открыл на странице "работа", и вот он — крошечный текст:
"Требуется вахтёр в студенческое общежитие. Проживание предоставляется. Пенсионеры приветствуются."
Знаете, я даже не думал. Я просто поехал туда. Техникум на другом конце города. Здание старое, охрана — баба Зина, лет семьдесят, сразу меня к заведующему отвела.
А у них, оказывается, не охрана нужна, а чтобы кто-то порядок поддерживал ночью, да студентов на место ставил, когда буянить начнут.
— Жить будете в кладовке, там койка есть, плитка, холодильник — если не брезгуете. — сказали мне.
Я не брезговал. Наоборот. Это была моя свобода.
На следующий день я вернулся к сыну. Собрал сумку, сказал:
— Не обижайтесь. Я так решил. Не хочу быть обузой.
Они не стали отговаривать. Ни слёз, ни «останься, папа». Только Марина сказала с облегчением:
— Ну, может, вам и правда будет там лучше.
Было. Честно. Лучше.
Кладовка была маленькой, но уютной по-своему. Раньше тут хранили швабры, тряпки и старые вентиляторы, но к моему приезду убрали почти всё. Осталась только старая тумбочка, раскладушка и обогреватель, на котором кто-то маркером написал "не трогать — током бьётся".
Я притащил с рынка коврик, занавеску с ромашками, кружку с надписью «старость в радость» — её мне Валька дарила — и кастрюльку на литр. Повесил на дверь крючок для полотенца. И стал жить.
Первые ночи я не спал. Слушал, как гудит здание. То сверху кто-то ногами по полу, то студенты гогочут в коридоре. И запах... не скажу, что приятный — микс лапши быстрого приготовления, дезодоранта и старины. Но был в этом всём какой-то живой дух. Знаешь, как будто ты опять среди молодых. Среди жизни.
Работа — ничего особенного. Ходишь с ключами, записываешь кто пришёл-пошёл. Если шумят — стучишь в дверь и говоришь:
— Молодёжь, потише. Тут люди спят. Вроде бы.
Через неделю я уже знал, кто в какой комнате живёт, кто по ночам шастает на свидания, а кто заказывает пиццу на последние деньги. У каждого — своя история. Но больше всего меня удивил один — Артём.
Парень, лет девятнадцать. Худой, с вечно всклоченными волосами и умными глазами. Приходил ко мне каждую неделю. Садился на табурет у двери и говорил:
— Здравствуйте, Борис Михайлович. А вы не против, если я тут посижу?
А мне что, жалко? Я только чай наливал ему — чёрный, без сахара, но с сушками. Он смеялся:
— Как у бабушки в детстве.
Поначалу молчал. Потом стал болтать. О себе, об учёбе, о маме.
— Папа ушёл, когда мне семь было. Маме тяжело одной. А мне — всё равно. Я его и не помню.
Он слушал меня, когда я рассказывал про Вальку. Про то, как мы в Сочи ездили в две тысячи шестом, как под градом в огороде клубнику собирали. Он даже смеялся иногда.
— Вы, Борис Михайлович, как будто из книжки. Так рассказываете — мурашки.
Я, знаешь ли, отвык, что меня кто-то слушает. А тут сидит человек и глядит на тебя как на телевизор. Только без пульта.
С Артёмом мы стали чем-то вроде... дед и внук. Только не по крови, а по духу. Я давал ему советы — какие-то простые, не умничал. Про женщин, про то, как не бояться просить прощения. Он слушал. Приносил мне яблоки — сказал, чтоб я ел хоть что-то полезное.
А потом пришёл Костя.
Сын стоял в дверях, как чужой. Вид у него был неважный — бледный, будто не спал. Говорит:
— Пап, я... я хотел поговорить.
Я пригласил его в кладовку. Посадил на раскладушку. Молча налил чай. Он вздохнул и сказал:
— Я, наверное, поступил подло. С домом. С деньгами. С тобой. Я это понял, когда тебя дома не стало. Когда стал думать, как ты там, в этом… «общежитии». Мне стыдно.
Я слушал и не чувствовал злости. Наверное, она у меня ушла вместе с Валькой.
— Я не держу зла, Костя. Но возвращаться не хочу. Здесь... тут у меня жизнь началась по-новому. Пусть странная, пусть с запахом доширака, но моя.
Он кивнул. И ушёл. А я остался.
Знаешь, человек устроен странно. Ему нужно быть нужным, даже если ему под шестьдесят. А может, особенно тогда.
Так вот, сначала я был просто "вахтёр Борис Михайлович", а потом стал "дед-мастер".
Началось с кранов. На первом этаже, где жили первокурсники, сорвало резьбу. Вода как пошла — топит, а они стоят, хлопают глазами, будто впервые видят кран. Я схватил ключ, полотенце и за пять минут всё закрутил. Пацаны смотрят на меня как на волшебника.
— Дед, вы супермен! — говорит один.
На следующий день прибежали с пятого этажа: розетка искрит. Потом — шкаф скрипит. Потом — душ не работает. Кто-то даже притащил чайник с отвалившейся ручкой. И я чинил. Не потому что обязан — потому что хотел. Я чувствовал: снова кому-то нужен.
Они меня стали звать в любое время. Стучат: — Дедушка, а можно вы нам дверцу шкафа прикрутите?
Я не отказывал. Ходил с инструментами, как доктор на вызов. Шутил: — Так, чем болеем? Расшатан? Скрипим? Крутить будем?
Иногда звали просто поговорить. Особенно после зачётов. Кто не сдал — приходил к вахтёру пожаловаться на жизнь. А я им — чай и советы. Простые.
— Вы учитесь не ради галочки. Знания — это как запас в рюкзаке. Чем больше, тем дальше уйдёшь.
Потом пришёл директор.
Сухой такой, в очках, весь из себя занятой. Говорит: — Вы, Борис Михайлович, у нас тут стали популярной персоной. Студенты от вас не отходят.
Я уж подумал — выгонит.
А он вдруг: — Я бы хотел предложить вам вести кружок. Ну, что-то вроде «Мужской разговор». Раз в неделю. О жизни, ответственности, о том, чего в книгах не напишут. Вы же у нас философ, я слышал.
Я аж присел.
— А можно?
Он кивнул.
— Нужно.
И вот с тех пор каждый вторник у нас «вечер с дедушкой». Садимся в кабинете, по кругу. Я им рассказываю про жизнь — как не бояться ошибок, как держать слово, как прощать. А они слушают. Без телефонов, без смеха. Серьёзно.
Артём — мой главный помощник. Он сам пишет темы.
— Давайте в следующий раз про страх. Про то, как мужчина должен уметь бояться, но не сдаваться.
А я ему:
— Ну ты, философ, растёшь.
Он улыбается, как пацан. А я чувствую — живу.
Я не знаю, сколько мне ещё отпущено. Но точно знаю: я не зря остался. Не зря однажды вышел на улицу, купил газету и нашёл объявление среди рекламы диванов и распродаж.
Знаешь, раньше я боялся смерти. А теперь — нет. Потому что я уже жил дважды.
Весна в городе — штука хитрая. Вроде и солнце, а всё равно слякоть. Но в этом году я впервые за много лет почувствовал её иначе. Не как старик, которому скользко по льду, а как мальчишка, который вышел на улицу босиком — по тёплой земле, пока мама не видит.
С общежитием всё стало, как в родной семье. Кто-то болел — я варил куриный суп. Кого-то бросила девушка — шёл ко мне на кухоньку за разговорами. Кто-то сдал на отлично — звал меня отпраздновать чаем с пряниками. А на двери моей кладовки кто-то мелом написал:
"Дед Боря — наш человек".
Так и пошло. Я перестал быть "вахтёр Борис Михайлович". Я стал Дед Боря. Просто, по-домашнему. И от этого внутри было тепло.
Однажды, в конце марта, когда снег ещё лежал в тенях, но капель уже звенела как весёлый колокольчик, они позвали меня в актовый зал.
Я зашёл, думаю — вдруг кто натворил чего. А там — темно. И тишина.
Я только шаг сделал — свет включается, и они все хором:
— С днём рождения, Дед Боря!
Я стоял, как дурак. Я и сам про дату-то почти забыл. А они — не забыли.
На сцену вышел Артём с коробкой. Вручил.
— Мы скинулись, купили… Ну, это чтоб у вас в кладовке уютно было.
Открыл — а там: радиоприёмник, тёплый плед, набор инструментов в аккуратном кейсе и книга. Книга с надписью от руки:
"Жизненные советы от Деда Бори".
Они сами всё записывали — мои фразы, мысли, шутки.
Я сел, держу эту книгу, а сам не могу ни слова сказать.
Рядом подсел Артём.
— Вы нам, как семья. Правда. Без вас тут не то. Спасибо вам.
А потом они запустили слайды на проекторе — мои фотографии. Как я чиню раковину. Как пью чай. Как смеюсь.
А в конце — видео, где каждый говорит по два слова:
— Спасибо, что вы есть.
Я сидел, и в груди у меня было ощущение, как будто снова обнял Вальку. Не телом — душой. Как будто она улыбнулась где-то сверху и сказала:
— Видишь, Борька… Жизнь-то не кончилась. Она просто повернула.
Теперь я живу, как хочу. Кладовка — мой дом. Студенты — моя семья. А весна — как первый поцелуй, поздний, но настоящий.
Когда кто-то спрашивает, жалею ли я, что ушёл из дома, я улыбаюсь.
— Нет. Я не ушёл. Я пришёл туда, где меня ждали.
И если когда-нибудь, когда меня уже не станет, кто-то откроет ту самую книжку с надписью «Жизненные советы от Деда Бори», и прочтёт хоть одну строчку — значит, я жил не зря.
Продолжение. История Артёма после техникума и как его снова свела судьба с Борисом Михайловичем⬇️
Подписывайтесь, новые истории каждый день ✍️