А она будет пить? - в голосе Стоунза мигнула тревога. Он моментально менял отношение к третьему человеку, если дело касалось алкоголя.
Немного. - успокоил я, зарифмовав мысленную "тревогу" со словом, сказанным вслух.
- Понятно. - вздохнул Стоунз. Он почему-то казался одет по зимнему в квартире, хотя его непросыхающая кроличья шапка чернела на вешалке. Я присмотрелся, во что он одет на самом деле. Оказалось, в спортивный костюм сестры-гандболистки. Она была выше старшего брата на целую голову. Злые языки говорили про разных отцов.
- А она у тебя всегда так пьет?
"Она" - моя невеста из большого города.
- Не всегда, но этого лучше не видеть. Костлявые быстро пьянеют.
- Так и я о том же.
- Если надо - возьмем еще. Мы, вообще-то собирались в "кинотыр побыд" на "Газовый свет".
-А зачем пожаловали к дядюшке Стоунзу тогда?
- Послушать твой Aftermath.
- А в термос, как говорит Иван Макакович. Видел бы ты его - вылитый Луи Де Фюнес. - припечатав сослуживца, Стоунз разразился икающим смехом. - Ну а шо вы там принесли?
- Бутылку простейшей перцовки.
- Ясно.
"Кинотыр Побыд", это кинотеатр "Победа" в интерпретации Стоунза. И в нем действительно показвывали "Газовый свет"... Почему его шапка кажется мне всегда мокрой, подумать страшно, одиннадцатый год... Мы познакомились в семьдесят пятом. Зимой. И шапка была та же самая - "Макбет" какой-то, ей-богу....
- Мужчины, у меня всё готово! - окликнула из кухни невеста, и я тут же вспомнил, сколько лет всем нам вместе, и как много каждому на самом деле, и ко многому мы уже бесповоротно опоздали, охладели, приспособились.
- Мне говорили, Сережа, что вы очень любите Роллинг Стоунз. - манерно спросила невеста, разглаживая московский сыр.- и у вас есть, что послушать?
- Та чого ж нет, когда есть. - смутился Стоунз. Он не любил вытаскивать пластинки, тем более ставить по первой просьбе. В общем - не видел смысла смыкать их туда-сюда. Ему проще было вы тащить из холодильника поддон со скопившейся водой, или вставную челюсть. Половина зубов во рту невесты была поддельная. Вот уже год, как наше взаимное азартное любопытство перемежается циничной игрой на нервах друг друга. Эти визиты к провинциальным чудикам с моей стороны были скрытым издевательством. И ничем иным.
Влияние Хемингуэя слышно во всей квартире. Размазано по всему балкону. - я укусил хлеб и сыр. Масла не было по всему городу.
Про свой живой уголок Стоунз даже не заикнулся. В соседней комнате он держал тритонов и рыбок. Вероятно опасаясь дурного глаза той, кого я к нему привел. Глаза у неё были обыкновенные. Подведенные под Кита Ричардса. К двадцатипятилетию она связала мне ворсистый свитер с высунутым языком. В эмблеме было что-то выльгарное по типу волосатой свастики.
Достоверность читаемых мною мыслей можно проверить позднее, конфиденциально. Без возгласов типа "откуда ты знаешь". Стоунз подтвердит, что он думал именно так, четко усвоив роль цербера, который не отказывается от водки в обеденный час, только ты его ею не купишь. Даже если сбегать за добавкой, он рассвирепеет еще больше.
Прослушивание "Афтермаса" обернулось унизительным фарсом.
Стоунз берег динамики своих жалких колонок и убрал все частоты. Оставив к тому же минимум громкости, позволяющий расслышать только блямканье вибрафона, треньканье клавесина и прочие излишества, которыми было принято расцвечивать аранжировки простейших в основе своей песен.
Трое на кухне поочередно смотрели на перчину в бутылке, ожидая, кто первый скомпрометирует себя банальным замечанием. Водка убывала медленно, а пластинка крутилась долго - она вообще патологически длинная.
Бастион живого уголка с тритонами и портретом родителей в овальной раме оказался неприступен, как вражеский дзот. В соседней комнате за стеной могла лежать мертвая Ева Браун, она же Настасья Филипповна, или девчата из бригады товарища Эдгара По: морелла-хлорелла и т. д.
Надо же - такому писателю досталась фамилия лидера братской компартии. И среди его персонажей практически нет коренных американцев, тех, среди кого он спивался, чьи загривки и спины застили ему свет в портовых наливайках.
В уборной было чисто. В прихожей было чисто. Раковина не имела следов бытового пьянства. Грязь с собою принесли только мы.
Первая сторона подошла к концу. Угрюмо спросив, хотим ли мы прослушивать вторую, Стоунз удалился в "залу", где я не бывал почти десять лет. Наверняка там всё то же сестрино фортепьяно, а на нем - бюстик Наполеона, которым хочется пульнуть с балкона на кого Бог пошлет. Десять лет - это вам не шуточки, остается только добавить пару слов про послевоенный голод, и станет ясно, что ты уже гораздо ближе к старикам, нежели к малолеткам.
Стоунз явно не собирался переворачивать пласт, но я пропел дифирамбы I'm Waiting и What To Do, которых нет на первой стороне, как отсутствует в первой половине жизни, то что заранее размещено и ждет тебя во второй её части.
Например, вы услышали и запомнили ребенком "кто-то глухо ухнул" в песенке про "Берчикин сандал". Но поять, почему вы запомнили именно эту фразу, вы сможете только обнаружив, что посреди фотепьянного вступления тоже внезапно "кто-то глухо ухнул", подавая тебе условный знак.
Промолчать об этом пришлось, чтобы не сморозить нечто более заумное типа "Зигги Стардаст" стал "Афтермасом" для Боуи. Мнение не моё, а вычитанное, но и мне приходило в голову нечто подобное.
Ziggy выгодно отличается отсутствием внеальбомных хитов, которыми набит Aftermath, и поэтому играет как одна цельная вещь в режиме, когда минута усваивается за шесть секунд. Во сне такое случается постоянно.
Скажи я это вслух, меня бы не поняли - раз, осудили - два, и прокляли - три.
Расслышав буги в прелюдии к Flight 505, невеста изобразила несколько танцевальных движений, не покидая табурет. "Это Иэн Стюарт играет", автоматически повторил я то, что говорил на одном из наших первых свиданий в большом городе, в большом салоне большой квартиры с большим бурым роялем...
Метр пятьдесят хозяина дома выросли на пороге с вопросом "вы всё еще здесь?".
В кино не для всех с этого места могла бы разразиться вакханалия секса и насилия. Принимая меня как родного в богатых домах, мне пару раз ставили "Последнее танго", где надувной "марцевич" ерзает поверх "нееловой" в черном каракулевом парике.
Я демонстративно налил себе полную, и перчина наконец-то вынырнула из горлышка, как палец Кощея: должок!
Её появление заметили все трое, но каждый подумал о нем по-разному.
