Путь от власти к каналам Парижа — трагическая исповедь мадам дю Барри, последней любви старого короля.
— Вы бы поверили, что она умоляла пощадить ей жизнь? Та, что щеголяла в бриллиантах, словно в сахарной пудре? Та, что при дворе однажды велела вылить на клумбы розовую воду, потому что ей не нравился запах свежей земли после дождя...
Жанна Бекю родилась 19 августа 1743 года — в день, когда над Парижем стояла удушливая жара и воздух был полон испарений с бедных улиц Сен-Антуана. Она была незаконнорождённой — её мать, Анна Бекю, работала прачкой и кухаркой при одном из монастырей. Сама Жанна позднее утверждала, что её отец был «человек духовного звания», но кто именно — история умалчивает.
Жанна росла без всякой перспективы. Её воспитывали в монастырском приюте Сент-Орс, среди девочек, чьи семьи не могли обеспечить даже утренний хлеб. Впрочем, у Жанны была одна, редчайшая по тем временам, привилегия — необычайная, яркая, почти вызывающая красота. У неё были светло-каштановые волосы, которые под солнцем отливали медью, тонкий прямой нос, и глаза цвета старого золота, с хитрым прищуром.
Когда ей исполнилось пятнадцать, она начала служить помощницей в модной лавке парикмахера мадам Лабиль. Именно там, между пудрой, духами и шёлковыми лентами, она впервые научилась тому, что потом стало её главным оружием: умению очаровывать.
Жанна быстро завела нужные знакомства — среди клиентов лавки были и богатые буржуа, и слуги знатных домов. А спустя несколько лет её заметил Жан дю Барри, изворотливый ловелас и ловкий воротила, державший в Париже игорный дом и салон развлечений. Ему нужна была красивая приманка для аристократов — и Жанна подходила как нельзя лучше.
Под именем "младшая Мим" она стала блистать на званых ужинах и карточных вечерах, которые устраивались для высшего света. Она флиртовала, шутила, пела — и вскоре её имя стало звучать в мужских компаниях как сладкий секрет. Она не была вульгарной, нет. В ней было чуть-чуть порока и очень много обаяния.
В 1768 году Жан дю Барри понял: пора идти ва-банк. Она должна попасть ко двору. Но для того, чтобы стать официальной фавориткой, нужно было быть замужем и носить благородное имя. Это легко решилось: Жанна фиктивно вышла замуж за брата Жана — графа Гийома дю Барри. Так она стала "графиней дю Барри".
А теперь представьте: 1769 год. Королевский двор в Версале. Людовику XV — 59 лет. Он утомлён, меланхоличен, окружён льстецами и догматами. После смерти мадам де Помпадур, его последней великой любви, он скучал. И вдруг — Жанна.
Первые свидания происходили тайно. Король присылал ей подарки: жемчужные ожерелья, веера из страусовых перьев, духи с экстрактом жасмина. А потом — её представили официально. Скандал разгорелся моментально.
“Она что, прачка?!” — шептались в галереях дворца.
“Это падение монархии,” — писали в письмах приближённые мадам Аделаиды, дочери короля.
Жанну приняли, но не простили. Она была как светлая клякса на пурпурной мантии двора. Мадам де Ноай, дама чести королевы, наотрез отказалась сопровождать её на приёмах. Молодая дофина — австрийская принцесса Мария-Антуанетта — отвернулась, когда Жанна попыталась ей поклониться.
Король, впрочем, не заботился ни о чьих мнениях. Он был влюблён. Он дал ей апартаменты рядом с его. Стены были обтянуты шёлком, потолок расписан аллегориями любви, и в каждой комнате горели свечи в позолоченных канделябрах. По Парижу ходили слухи, что она принимает ванны из молока и ужинает исключительно лангустами и клубникой — даже зимой.
Дю Барри устраивала грандиозные вечера: на одном из них слуги были наряжены в восточные костюмы, подносили яства на подушках, а в центре зала играл персидский оркестр. Всё это стоило безумных денег: один вечер обходился казне в 50–60 тысяч ливров (примерно 2,5 миллиона рублей по нынешнему курсу).
Она была не только любовницей, но и модной иконой. Её прическа à la Du Barry, с высокими кудрями и страусовыми перьями, стала обязательной для женщин, мечтающих блистать на балах. Её портреты писал сам Ван Лоо, а украшения для неё создавал личный ювелир короны.
Но под этой мишурой росла ненависть. Двор считал её выскочкой. Народ — символом разврата и расточительства. Один памфлет следовал за другим: её называли “королевой без венца” и “позором Франции”. Даже Вольтер в частных письмах отзывался о ней с насмешкой.
Но Жанна всё ещё улыбалась.
В 1774 году Людовик XV заболел. Оспа. Гнойные язвы, жжение, слабость. От него отказались почти все. Кроме Жанны. Она тайно пробиралась к нему ночью, сидела у его постели, прижимала к губам его высохшую ладонь.
“Моя фея... моя милая фея,” — шептал он сквозь жар.
Король умер 10 мая. Через три дня мадам дю Барри попросили покинуть двор. Без почестей, без слуг, без прощального поцелуя. Мария-Антуанетта торжествовала.
И вот теперь — из бирюзовых апартаментов в Версале, где по полу шуршали платья из шантильи, — Жанна перебирается в уединённое поместье Лювесьен. Где вместо музыки слышен только скрип ворот и лай сторожевой собаки.
— А вы знаете, что она долго прятала свою драгоценную диадему? Не потому, что мечтала вернуть блеск. А потому что в каждом камне — память. Она гладила рубины, как когда-то гладили её по щеке...
Жанна дю Барри — фаворитка умершего короля — теперь была никем.
Версаль, где её ещё вчера провожали реверансами и шёпотом зависти, теперь называл её «женщиной сомнительного происхождения». Без покровителя, без официального положения, она оказалась лишённой всего. Казна, что ещё недавно щедро платила за её платья и приёмы, замолчала. Подруг не осталось. Остался только дом в Лювесьене — загородной резиденции в двадцати километрах от Парижа, подаренной ей королём в последние годы его жизни.
Дом был роскошен — с тенистым садом, оранжереей, зеркальной галереей и павлинами на террасе. Но в нём не было главного — смысла. Без двора, без плетущейся вокруг неё сети интриг и обожания, Жанна стала словно призрак своей прежней славы. Она всё ещё носила тонкие батистовые платья и капризничала с поваром, но в её взгляде появилась тревога. А в письмах — экономия.
Она писала своему поверенному:
«Снизьте расходы на аптекаря и не выписывайте больше розовую воду — у меня всё ещё осталась фиалковая».
Это была первая трещина. Затем последовала трещина во внешнем мире.
В 1789 году Франция взорвалась. Великая французская революция началась как шепот недовольства и обернулась рёвом палачей. Толпы пошли громить всё, что напоминало о роскоши прошлого века: особняки, дворцы, фамильные гробницы. Людовик XVI и Мария-Антуанетта были арестованы. Аристократов хватали прямо на улицах. Фаворитка покойного короля? Что может быть хуже!
Сначала Жанна надеялась, что её забудут. Она действительно жила тихо: больше не носила украшений, сократила прислугу, не выезжала в Париж. Даже садовнику платила серебряной ложкой — наличных не было. Но её не забыли.
В 1792 году её арестовали по обвинению в «связях с иностранными агентами и финансировании врагов революции». Поводом стали письма, найденные при одном из эмигрантов, где говорилось о том, что мадам дю Барри передала крупные суммы — 500 000 ливров (сегодня около 23 миллионов рублей) — на нужды английских друзей. Она действительно переправляла драгоценности в Лондон — но лишь чтобы спастись, надеясь уехать туда сама.
Её держали в тюрьме Сен-Пелажи, потом перевели в Консьержери — ту самую, где сидела Мария-Антуанетта перед казнью. Камера была влажная, стены — сырые, рядом — женщины, пахнущие мочой и страхом. Её волосы сбились в узел, под ногтями — чернота. А ведь ещё недавно её маникюр делали дважды в неделю...
На допросах Жанна была испуганной и покорной. Она не играла в благородство, как королева. Она умоляла:
«По… пощадите! Я не знала! Я не виновата…» — её голос дрожал, руки тряслись.
Суд длился считаные часы. Её обвинили в «растрате национального достояния и контрреволюционной деятельности». Вердикт: смерть.
Дата — 8 декабря 1793 года.
Она плакала. Не от страха — от унижения. На ней была простая льняная сорочка. Без парика. Без лент. Без аромата жасмина, только запах пота и страха. Её везли к гильотине на той же телеге, что и маркизу де Ламбаль, другую жертву революции. По дороге она кричала. Да, кричала! Умоляла прохожих заступиться.
«Они убивают меня несправедливо!» — визжала она.
Толпа смеялась.
На эшафоте она споткнулась. Палач дёрнул за волосы — и голову положили на плаху.
Лезвие упало с тупым звуком — и Жанна дю Барри стала очередной цифрой в революционном отчёте.
— А вы когда-нибудь задумывались, что остаётся после женщины, которую обожали короли? Письма? Платья? Или только осадок в памяти чужих глаз?
После казни мадам дю Барри, когда её голова ещё не остыла на площади Революции, особый комитет Конвента немедленно направил комиссаров в Лювесьен — чтобы описать и изъять всё, что «принадлежало врагу народа».
⠀
Составленный инвентарный реестр занял 137 страниц убористого почерка. Слуги нового режима шарили по комнатам, вытаскивали вещи из сундуков, вскрывали ящики туалетных столиков. Всё, до последнего гребня, заносилось в опись.
В списке были:
Шёлковые платья — сорок семь, включая то самое с подкладкой цвета «яблочной розы», с золотыми пуговицами в виде крошечных солнц. Его оценили в 34 ливра — сегодня это около 1 600 рублей.
Обувь — четырнадцать пар. Каждая была шита под заказ, с вышивкой, жемчугом, каблуками из морёного дерева. Их продали за бесценок, часть — утаили.
Туалетный гарнитур — расписной фарфор из Севра, с её вензелем, увенчанным короной. Легенда гласит: одну из ваз позже купила мадам Талейран, и ставила туда сухие розы — как напоминание о том, как быстро вянет власть.
Флаконы духов — с выцветшими надписями: "Nuit de velours", "Fleur de cendre", "Folie de Lys". Это были ароматы, созданные по рецептам, что мадам дю Барри диктовала лично. Их след исчез — как исчез запах дорогого табака в зале, где только что сидел Людовик XV.
Но самым загадочным предметом стала небольшая шкатулка, обтянутая синей замшей. Её нашли за обивкой кресла в будуаре. Внутри — письма. На тонкой, почти просвечивающей бумаге. Часть — от короля.
⠀
«Жанетта, моя душа плачет, когда тебя нет» — писал он однажды в 1772 году.
⠀
Другие были от фаворитки к нему: простые, живые, трогательные. В одном она спрашивала, почему он не спит ночью, в другом — описывала, как пекла ему печенье с апельсиновой цедрой.
Эти письма не попали на аукцион. Один из комиссаров — молодой человек по фамилии Дюпуи — тайно их присвоил. Спустя годы его потомки продали часть коллекционерам, а одна записка оказалась в частной библиотеке в Женеве.
Дом в Лювесьене тоже не избежал участи. После конфискации там устроили муниципальный склад, затем — мастерскую по ремонту аммуниции, а в 1799 году туда подселили цирюльника, бывшего якобинца, по фамилии Гужон. Он обустроил в зеркальной галерее нечто вроде кустарного театра, где по вечерам показывал представления — кукольные пародии на Людовика XV и его «волосатую бабу».
И только много лет спустя, при Реставрации Бурбонов, особняк вернули родственникам дю Барри. Но они были нищи и продали его с потрохами. Дом перешёл в руки банкиров. Сегодня его фасад почти не изменился, но в нём — ни намёка на былое. Лишь в саду, у старой липы, иногда находят фарфоровые осколки — остатки разбитого сервиза мадам дю Барри.
Вот и финал. Женщина, начавшая жизнь в грязной пекарне, взошла до шелковых покоев Версаля. Она была последней великой фавориткой, не по крови, но по страсти.
⠀
У неё не было врагов на войне — но были враги в памяти. Она платила не за грехи — а за то, что жила слишком ярко, слишком дерзко, слишком независимо. А революция не прощает такого.
Судьба Жанны дю Барри — это напоминание о том, как легко потерять всё, если ты веришь, что любовь сильнее зависти.
А вы как думаете, может ли сердце простить то, что сделала история?