— Мама, только не говори, что ты его впустила! — Лида с грохотом поставила сумку на стол. — Ты в своём уме вообще?
Вера Николаевна медленно поставила чашку на стол. Руки дрожали, но она не хотела, чтобы дочь это заметила.
— Он стоял под дождём, промокший насквозь. Что я должна была сделать?
— Да хоть что! Позвонить в полицию! Вызвать скорую! Но не тащить его в дом! — Лида нервно расхаживала по кухне. — Двадцать лет! Двадцать лет он даже не позвонил. А теперь заявился и сразу в дом?
— Он болен, Лида.
— И что? Нас это должно волновать? — Лида резко обернулась. — Это не наша проблема! Когда ты лежала с воспалением лёгких, его это волновало? Когда я школу заканчивала, он хоть раз спросил, как у меня дела?
Вера Николаевна смотрела в окно. За стеклом моросил октябрьский дождь. Старый клён у калитки почти лишился листвы.
— Значит, он сейчас наверху? — Лида понизила голос.
— Спит в гостевой. Я дала ему твои старые вещи, те, что ты хотела на дачу отвезти.
— Отлично! Ещё и моими вещами его обрядила! — Лида с грохотом отодвинула стул и села напротив матери.
На лестнице послышались шаги. Тяжёлые, неуверенные. Вера Николаевна выпрямилась, машинально поправила воротник блузки.
В дверях кухни показался Михаил, её бывший муж. Осунувшийся, с глубокими морщинами на лице и совершенно седой. В домашних тапочках и старом свитере Лиды он выглядел жалко и нелепо.
— Здравствуй, Лидочка, — голос его был хриплым, будто несмазанная дверь.
— Не смей меня так называть, — отчеканила Лида, даже не повернувшись. — Ты потерял право на уменьшительные двадцать лет назад.
— Лида, — в голосе Веры Николаевны звучала усталость, — давай хотя бы поговорим спокойно.
— Нет, мама! Я не буду спокойно разговаривать с человеком, который бросил нас ради другой женщины! — Лида вскочила. — Который даже открытки не прислал, когда у тебя инфаркт был!
Михаил тяжело опустился на стул у двери:
— Я не оправдываюсь, Лида. Я просто...
— А я не хочу слушать, что ты «просто»! — Лида перебила его. — Ты знаешь, как мы жили? Как мама на двух работах пахала, чтобы меня в институт отправить? Как мы квартиру снимали в таком районе, что я боялась одна возвращаться?
Михаил смотрел в пол, пальцы его дрожали.
— Лидочка... Лида, — поправился он, — я знаю, что виноват. Но никто не берёт меня на работу. Елена... она умерла три месяца назад. Дети её... они не считают меня семьёй. Мне некуда идти.
— А мы теперь что — благотворительный фонд? — Лида покрутила пальцем у виска. — Мама, скажи, что ты не собираешься его здесь держать!
Вера Николаевна посмотрела на дочь и вздохнула:
— Пусть поживёт несколько дней. Пока не найдёт что-то.
— Несколько дней? Да он не уйдёт! Он же как клещ вопьётся и будет тянуть из тебя все соки! — Лида чуть не плакала. — Ты добрая, ты всегда такая была. А он этим пользовался!
Михаил поднял голову. Глаза его покраснели, но слёз не было.
— Я уйду завтра, Вера. Не хочу создавать проблемы, — он попытался встать, но покачнулся и схватился за дверной косяк.
— Сиди, — отрезала Вера Николаевна и повернулась к дочери. — Лида, поеду несколько дней, не больше. А там решим.
— Ты меня не втягивай в это «решим»! Я не буду участвовать в этом... в этом балагане! — Лида схватила сумку. — Вечером вернусь. Надеюсь, к тому времени ты образумишься.
Она вышла, с силой хлопнув дверью. Стёкла в серванте задребезжали.
Михаил и Вера Николаевна остались на кухне вдвоём.
— Прости, что так вышло, — прошептал он.
Вера Николаевна молча поставила перед ним тарелку с супом.
Вечер тянулся медленно. Вера Николаевна сидела в кресле с недовязанным шарфом на коленях. Спицы лежали рядом — руки сегодня не слушались.
За окном совсем стемнело. Дождь усилился, барабаня по жестяному подоконнику старого дома. Михаил спал в гостевой, приняв таблетки, которые достал из потрёпанной сумки.
Вера Николаевна прикрыла глаза. Воспоминания накатывали волнами — вот они молодые, только поженились. Вот качают кроватку с маленькой Лидой. А вот записка на столе: «Прости, я полюбил другую».
Звонок в дверь прервал размышления. На пороге стояла соседка, Антонина Петровна, с кастрюлей в руках.
— Верочка, я тут пирожков напекла, делиться пришла, — она протиснулась в прихожую. — Ой, а что дверь-то нараспашку? Сквозняк же.
— Проходи, Тоня, — Вера Николаевна провела соседку на кухню.
— А я смотрю, у тебя свет не гаснет, думаю — не случилось ли чего? — Антонина Петровна поставила кастрюлю на стол и сразу принялась расставлять чашки. — А потом Лидочку твою видела... Такая взвинченная, аж на приветствие не ответила.
Вера Николаевна тяжело опустилась на стул.
— Миша вернулся, Тоня.
Антонина Петровна замерла с чайником в руке:
— Это который муж бывший? Тот, что с молодухой убежал?
— Тот самый, — Вера Николаевна машинально разгладила складку на скатерти. — Говорит, жена умерла, детей у них не было, а её взрослые дети его выгнали. Болен, работы нет.
— И ты его пустила? — Антонина Петровна присела рядом. — Голубушка моя, ты ведь столько из-за него настрадалась!
— А куда ему идти? На улице дождь, холодина... — Вера Николаевна взяла чашку, но не стала пить. — Не смогла я его прогнать, Тоня. Не по-людски это.
Антонина Петровна покачала головой:
— Ты всегда такая была — сердце нараспашку. А он этим пользовался. Своими руками, значит, впустила обратно того, кто тебе жизнь сломал?
— Не сломал он мне жизнь, — тихо ответила Вера Николаевна. — Я сама её собрала. По кусочкам, но собрала.
С лестницы донесся звук — кто-то спускался, тяжело опираясь на перила.
— Это он? — шёпотом спросила Антонина Петровна.
Вера Николаевна кивнула и встала:
— Давай чай наливать.
Следующие три дня дом превратился в поле боя с невидимыми окопами. Лида заходила только проверить мать и демонстративно игнорировала Михаила. Тот старался не попадаться никому на глаза, но каждый вечер спускался к ужину.
За столом Вера Николаевна поставила перед Михаилом тарелку с котлетами.
— Может, тебе позвонить кому-нибудь из старых друзей? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — У Семёна Викторовича была своя мастерская...
— Семён три года как умер, — Михаил отодвинул тарелку. — Да и кому я нужен такой? Руки трясутся, спина не разгибается.
— Так и будешь на мамины котлеты рассчитывать? — Лида стояла в дверях, скрестив руки. — Или, может, пенсию её заберёшь?
— Лида! — одёрнула её Вера Николаевна.
— А что Лида? Именно это и происходит, — дочь кивнула на Михаила. — Явился, когда жареным запахло. Никто не нужен стал.
— Я понимаю твою обиду, — тихо сказал Михаил.
— Нет, не понимаешь! — Лида повысила голос. — Обида была бы, если бы ты обещал прийти и не пришёл. А ты вычеркнул нас из жизни, словно мы и не существовали!
Вера Николаевна дотронулась до руки дочери:
— Лидочка, присядь, поешь с нами.
— С вами? — Лида горько усмехнулась. — С ним за одним столом? Нет уж, спасибо.
Михаил встал, собрал посуду и направился к раковине.
— Сиди, я сама, — Вера Николаевна попыталась его остановить.
— Я ещё в состоянии тарелку помыть, — он не повернулся, включил воду. — Только этого от меня и осталось.
Лида фыркнула:
— Мама, можно тебя на минутку?
Они вышли в коридор. Лида прикрыла кухонную дверь и зашептала:
— Ты видишь, что он делает? Втирается в доверие! Сначала тарелки моет, потом начнёт указывать, что и как делать!
— Лида, он просто старается быть полезным.
— Ага, именно так змеи себя и ведут, — Лида сняла с вешалки куртку. — А потом кусают. И ты знаешь, что я права.
Вера Николаевна устало потёрла висок:
— Давай завтра поговорим. Ты переночуешь?
— Нет, поеду к себе. С Серёжей по видеосвязи договорились, — Лида обняла мать. — Мам, я серьёзно. Пусть уезжает. Тебе это ни к чему.
Когда Лида ушла, Вера Николаевна вернулась на кухню. Михаил сидел за столом, перед ним лежала старая фотография — пожелтевшая, с обтрёпанными краями.
— Нашёл в кармане куртки, — он протянул снимок Вере. — Помнишь этот день?
На фотографии они стояли втроём: молодые родители и кроха-дочь. За спиной виднелось озеро и палатка.
— Первый поход с Лидой, — Вера Николаевна невольно улыбнулась. — Она так боялась воды, кричала на всю округу.
— А потом я её на плечи посадил, и она успокоилась, — Михаил осторожно забрал фотографию. — Это всё, что у меня осталось от той жизни.
Вера Николаевна молчала. Неловкая тишина прерывалась только звуком капающей из крана воды.
— Я ведь правда её любил, — неожиданно сказал Михаил. — Нашу дочь. И тебя любил.
— Тогда почему ушёл? — тихо спросила Вера Николаевна, впервые за все эти дни задав вопрос, который жёг её двадцать лет.
Михаил провёл рукой по лицу:
— Думал, что могу начать заново. Казалось, всё ещё впереди... А оказалось, что всё лучшее осталось здесь.
Со двора донёсся громкий лай — соседская собака учуяла кошку.
— Знаешь, что самое страшное? — Михаил поднял глаза. — Осознавать, что ты никому не нужен. Когда Лена умерла, её дети даже не позвали меня на похороны. Сказали: «Вы ей никто».
Вера Николаевна тяжело вздохнула и встала:
— Пойду постель проверю. Завтра решим, что дальше делать.
Утро выдалось неожиданно солнечным. Вера Николаевна проснулась раньше обычного и долго смотрела в окно — клён у калитки сбросил последние листья, и теперь его голые ветви четко вырисовывались на фоне голубого неба.
Стук в дверь заставил её вздрогнуть.
— Вера, извини, можно? — голос Михаила звучал взволнованно.
— Входи, — она накинула халат и села на край кровати.
Михаил остановился на пороге. В руках он держал старый клетчатый шарф.
— Я нашёл работу, — сказал он, не поднимая глаз. — Сторожем на складе. Платят немного, но там есть комната, где можно жить.
Вера Николаевна застыла с расчёской в руке:
— Когда ты успел?
— Звонил вчера, пока ты с соседкой разговаривала. Это через Виктора, помнишь его? Мы в армии вместе служили.
Что-то в его голосе заставило Веру Николаевну насторожиться.
— И когда ты уезжаешь?
— Сегодня, — Михаил неловко переступил с ноги на ногу. — Автобус в полдень. Я просто хотел... поблагодарить. И попросить прощения. За всё.
Вера Николаевна опустила расчёску. Странное чувство охватило её — словно тяжесть, которую она носила долгие годы, внезапно стала невесомой.
— Ты даже завтрак не поешь?
— Лучше я пойду, — он сделал шаг назад. — Лида скоро приедет, не хочу портить вам воскресенье.
В этот момент хлопнула входная дверь, и через мгновение на лестнице послышались быстрые шаги.
— Мама! — Лида влетела в комнату и замерла, увидев Михаила. — Ты что здесь делаешь?
— Я уже ухожу, — Михаил попытался проскользнуть мимо, но Лида загородила дорогу.
— Куда это? — она прищурилась. — Опять что-то выпрашивал у мамы?
— Лида! — Вера Николаевна встала. — Миша нашёл работу. Уезжает сегодня.
— Да? — Лида недоверчиво посмотрела на отца. — Что-то не верится. И где же это?
— На складе в Сосновке, — Михаил сжал в руках шарф. — Сторожем.
Лида хмыкнула:
— А давай я тебя сама отвезу? Прямо сейчас. Чтобы точно знать, что ты уехал.
— Лида, перестань, — Вера Николаевна подошла к дочери. — Не нужно так.
— А как нужно, мама? — Лида повернулась к ней. — Ты забыла, сколько раз он обещал вернуться? Привезти деньги? А потом исчезал на годы! И вот теперь опять явился, когда ему плохо стало!
— Я действительно уезжаю, — тихо сказал Михаил. — Спасибо за приют, Вера. И прости, Лида. За всё.
Он направился к лестнице, но вдруг пошатнулся и схватился за перила. Лицо его побледнело, глаза закатились.
— Миша! — Вера Николаевна бросилась к нему.
Михаил медленно осел на пол, ловя ртом воздух.
— Звони в скорую! — крикнула Вера Николаевна дочери. — Быстрее!
Лида смотрела на отца расширенными от ужаса глазами:
— Что с ним?
— Не знаю! Звони!
Пока Лида вызывала скорую, Вера Николаевна помогла Михаилу дойти до кровати. Он тяжело дышал, прижимая руку к сердцу.
— Таблетки... в сумке, — прошептал он.
Лида метнулась в гостевую и вернулась с оранжевой пластиковой баночкой.
— Это? — она протянула лекарство матери.
Вера Николаевна кивнула, достала таблетку и помогла Михаилу положить её под язык.
— Скорая будет через пятнадцать минут, — Лида присела на край кровати. — Что это у него?
— Сердце, наверное, — Вера Николаевна смочила полотенце и приложила ко лбу Михаила. — Или давление.
Михаил приоткрыл глаза:
— Не нужно скорую... Сейчас пройдёт...
— Лежи смирно, — Вера Николаевна поправила подушку. — Дыши глубже.
Лида стояла у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Взгляд её упал на тумбочку, где лежала пожелтевшая фотография — та самая, с озера.
— Ты хранил её все эти годы? — неожиданно спросила она.
Михаил слабо кивнул:
— Это всё, что у меня было... от вас.
Лида отвернулась, но Вера Николаевна успела заметить, как дрогнули её губы.
— Скорая скоро будет, — сказала она дочери. — Поставь чайник, ладно?
Когда Лида вышла, Михаил схватил Веру Николаевну за руку:
— Я не хотел всего этого... Не хотел создавать проблемы.
— Тише, — она осторожно высвободила руку. — Сейчас главное — чтобы тебе стало лучше.
Со двора послышался звук сирены.
— Они здесь, — Вера Николаевна поправила одеяло. — Сейчас тебе помогут.
— Знаешь, — прошептал Михаил, — если бы можно было вернуться назад... я бы никогда не ушёл.
Вера Николаевна молча смотрела на его осунувшееся лицо. Двадцать лет обиды, боли и одиночества внезапно встали между ними, как стеклянная стена — прозрачная, но непроницаемая.
— А я бы всё равно продолжила жить, — тихо ответила она.
Через неделю Михаила выписали из больницы. Врачи диагностировали острую сердечную недостаточность и прописали строгий режим и лекарства.
Вера Николаевна собирала его вещи в старую дорожную сумку, аккуратно складывая рубашки и носки. На кровати лежал выглаженный серый свитер Лиды.
— Я сама отвезу тебя в Сосновку, — сказала она, не поднимая глаз. — Виктор звонил, сказал, что место всё ещё за тобой.
— Спасибо, — Михаил сидел у окна, следя за её движениями. — Тебе не обязательно это делать.
Вера Николаевна застегнула сумку и наконец посмотрела на него:
— Знаешь, Миша, я долго думала всю эту неделю. Пока сидела в коридоре больницы, пока ждала результаты анализов...
Она подошла к окну и встала рядом:
— Я не держу на тебя зла. Правда. Когда-то держала, а сейчас... словно камень с души упал.
Михаил покачал головой:
— Ты всегда была лучше меня, Вера. Всегда.
— Дело не в этом, — она присела на подоконник. — Просто жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на обиды. Я видела, как Лида смотрела на тебя в больнице. Она по-прежнему злится, но уже не так сильно.
— Думаешь, она когда-нибудь простит меня?
Вера Николаевна грустно улыбнулась:
— Не знаю. Но она сказала, что может иногда приезжать к тебе. Проверять, как ты.
В дверном проёме показалась Лида с подносом:
— Я чай принесла. И печенье, — она избегала смотреть на отца. — Автобус через час.
— Спасибо, дочка, — Михаил неуверенно улыбнулся.
Лида поставила поднос и, помедлив, достала из кармана конверт:
— Вот, держи. Это немного денег. На первое время.
Михаил не взял конверт:
— Мне не нужны ваши деньги.
— А тебя никто и не спрашивает! — вдруг вспылила Лида. — Бери и не спорь. И не звони нам каждый день, понял? Раз в неделю достаточно.
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью.
Вера Николаевна тихо рассмеялась:
— Видишь? Вся в тебя — гордая.
Михаил смотрел на закрытую дверь, и в глазах его стояли слёзы.
— Я не заслуживаю этого, — прошептал он.
— Никто из нас не заслуживает многого из того, что получает, — Вера Николаевна положила конверт в его сумку. — Ни хорошего, ни плохого.
Они выехали, когда солнце уже клонилось к горизонту. Дорога до Сосновки заняла почти час. Всю поездку они молчали, и только старое радио тихо играло забытые мелодии.
Когда машина остановилась у ворот склада, Михаил долго не выходил.
— Позвонишь, когда устроишься? — спросила Вера Николаевна.
Он кивнул, взялся за ручку двери, но вдруг повернулся:
— Вера, я всю жизнь буду жалеть, что ушёл тогда.
Она улыбнулась:
— А я не жалею. Иначе я бы не стала той, кто я есть сейчас.
Михаил взял сумку и вышел. Вера Николаевна смотрела, как он идёт к воротам — сгорбленный, совсем седой, но с прямой спиной. У калитки он обернулся и поднял руку в прощальном жесте.
Она помахала в ответ и завела машину.