Лариса сидела в своем кресле, которое гордо называла «трон». Чайник на кухне щелкнул, заканчивая бурлить, а мама шуршала где-то за стенкой, пересыпая очередные макароны из пакета в банку, как будто собиралась кормить армию.
— Ты хоть бы одно свободное воскресенье провела спокойно, без генеральной уборки, — пробормотала Лариса, вытягивая ноги. — Я вот с утра планировала просто попить кофе, посмотреть кино и умереть от скуки. Всё как в мечтах.
— Скука — это роскошь, деточка, — отозвалась мама из кухни. — А вот чистота — она как характер: или есть, или нет. Ты бы с таким подходом давно бы в трущобах жила.
Она это сказала именно в тот момент, когда дверь резко зазвонила — настойчиво, как будто там стояли не родственники, а налоговая с проверкой. Лариса подскочила. В воскресенье звонить вот так — это уже пахло катастрофой. Или, как минимум, родственниками.
Открыла дверь — и замерла.
На пороге стояла Ира. Мокрая, как выжатая тряпка, на лице следы туши, под мышкой — младший, в другой руке — старший, а третий держался за её ногу. И пахло от них, как от барахолки, на которую случайно вылили борщ. Позади Иры стоял чемодан, а сверху — плюшевый медведь с оторванным ухом. Как финальный аккорд.
— Привет, — сказала Ира тихо, как будто это была не Ира, а муза хаоса. — Андрей нас выгнал.
И тут мама вышла из кухни, и всё полетело в тартарары.
— Дети мои родненькие! — закричала она, размахивая руками. — Проходите, не стойте! Лариса, освободи зал. У тебя ж две комнаты, а у Иры трое детей.
Лариса чуть не подавилась.
— Что? — выпалила она. — Ты это сейчас серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — отрезала мама. — Ты же не хочешь, чтобы дети спали на полу?
— А я? Я где должна спать? На люстре?
— Ты молодая, приспособишься.
— О, отлично. Как таракан в банке с мукой. Спасибо, мам, за поддержку.
В тот вечер Лариса лежала на диване в зале. Ну как лежала — спала кусками. Диван был древний, как Рим, скрипел при каждом вдохе, подушки проваливались, а за стенкой младший плевался во сне, как гейзер, и мамин голос вперемешку с мультиками нёсся через двери: «Ирочка, не переживай, Ларочка всё понимает».
Лариса ничего не понимала. Она не понимала, как из «любимой дочки» превратилась в «фоновый элемент интерьера». Как из уютной двухкомнатной квартиры сделали коммуналку с шумовыми эффектами и запахом подгоревших сосисок.
— Ты хоть бы спросила, — сказала она маме наутро, когда та варила овсянку и напевала «Рюмку водки на столе». Очень в тему.
— Что спрашивать-то? Родственники в беде, надо помогать.
— Так пусть тогда и мои друзья переедут. У Ольки ипотека, у Катьки развод. Хочешь, тут будет штаб-квартира униженных и оскорбленных?
— Не будь эгоисткой.
Вот тут Лариса чуть не выкинула маму в окно.
Через два дня зал перестал быть залом. Он стал центром вселенной: на диване прыгали дети, на столе лежали пельмени, в углу стояла ванночка для младшего, рядом сушились трусы, а вечером Ларису будили фразы вроде: «Мама, я обкакался» и «Он накакал мне на руку!»
— Ты скоро привыкнешь, — говорила Ира, не отрываясь от телефона. — Андрей вообще с нами ничего не делал. Хоть здесь мы отдохнём.
— Ага. Я прям чувствую себя СПА-персоналом. Маникюр хотите или вас сразу побрить?
Ира закатила глаза. Мама подошла с подносом, как официантка из фильма про советскую столовую.
— Ларисочка, ты чего такая злая стала? Брак тебе бы не помешал. Может, это гормоны?
— Гормоны?! — взорвалась Лариса. — Нет, мама, это не гормоны. Это злость. Я просто охренела от вашей наглости — вы въехали, как оккупанты, и теперь устанавливаете тут свои порядки.
— Ты преувеличиваешь.
— Да? А мне кажется, вы меня просто из моей же жизни выселили. Как бомжа.
Ира подняла голову:
— Если тебе так сложно, можешь пожить у Сашки. Он же твой бывший. Может, снова сойдётесь. Всё лучше, чем психовать из-за детей.
— Ты что, совсем? — Лариса посмотрела на неё, как на ядовитую лягушку, решившую сесть на корону. — Я один раз в жизни уже наступила в это... счастье. Больше не хочу.
Через неделю Лариса начала разговаривать сама с собой. Буквально.
— Доброе утро, Лара. Как твой психоз?
— Отлично, Лара. Сегодня ночью только один ребёнок облил меня молоком, второй украл мои носки, а третий пытался засунуть в нос монету. Всё как всегда.
Она не могла поверить, что это её квартира. Её дом. Где раньше был ковёр, теперь валялись машинки. Где стоял торшер — детская кроватка. Мама теперь больше общалась с Ирой, чем с ней. А сама Лариса чувствовала себя гостем. Или, точнее, пленником.
Всё закончилось в среду. В среду, когда Лариса вошла в ванную, а там сидел старший мальчик и читал комикс. Просто так. Потому что у них с мамой не было ключей. Потому что «у нас дома так принято».
И тогда она сказала одно:
— Собирайся. Через два дня вы съезжаете.
— Куда? — удивлённо сказала Ира, будто у неё был абонемент на эту квартиру.
— Мне всё равно. Хоть обратно к Андрею, хоть в гостиницу. Но ты не будешь больше жить здесь.
— Ты с ума сошла? — фыркнула мама.
— Нет. Я просто устала. Это мой дом. И я больше не хочу быть в нём статистом.
Она собрала вещи. Свои. Уехала на дачу. Без слёз, без истерик. Просто села в машину и поехала. Потому что больше не могла. Потому что, если бы осталась — точно кого-нибудь убила бы. Или себя.
На даче было тихо. Не романтично-тихо, как в книжках с обложками цвета пыльной розы, а реально — мертво. Лариса сидела на крыльце с чашкой кофе и выглядела так, будто только что похоронила надежду на нормальную жизнь. Ни детей, ни маминых «Ларочка, потерпи», ни Ириных вечных жалоб на жизнь. Только она, ёлка и старый кот, которого она стырила у соседей ещё в июне. Кот зевал, как будто ему плевать на все семейные драмы. Что, кстати, было максимально завидно.
Она включила телефон. Тридцать два пропущенных. Двенадцать от мамы, пятнадцать от Иры, два от работы и один — от Андрея. Да-да, от того самого, который выгнал Иру. Значит, полетел сценарий под кодовым названием «возвращение блудного козла».
Лариса не перезвонила. Потому что не обязана. Потому что задолбали.
Через три дня она вернулась домой. Точнее, к тому, что когда-то было домом. Открыла дверь — и замерла.
Квартира была пустая.
Не «тихо, но уютно», а пустая. Без детей, без Иры, без игрушек, без запаха памперсов и подгорелых макарон. На кухне лежала записка. Почерк Иры — размашистый, как у человека, который всю жизнь пишет заявления на увольнение, но всё ещё работает.
«Лара, прости. Мы ушли. Я поняла, что перегнула. Ты была права. Просто мне было страшно. Прости за всё. Ты сильнее, чем я думала. Ты всегда была».
Лариса перечитала три раза. Потом вздохнула и кинула бумажку в мусорку.
— Ну да, конечно. Перегнула. Как кабачок на сковородке. Только я теперь с ожогами, спасибо.
Мама, между прочим, была дома. В халате, с бигуди, как будто Ира и не устраивала тут «Детский апокалипсис» последнюю неделю. Встретила дочь взглядом типа «Слава богу, пришла. А то я тут одна, как черепаха без панциря».
— Привет, — сказала мама, виновато отводя глаза. — Ты не злишься?
— Я уже вышла за рамки злости. Я теперь в фазе «токсичный дзен».
— Я думала, ты поймёшь…
— Я поняла. Всё поняла. Поняла, что даже родные могут обнулить тебя по щелчку. Поняла, что нельзя быть удобной. Поняла, что я взрослый человек, а не бесплатный отель.
Мама молчала. Что было редкостью. А значит — дошло.
А вечером пришёл Андрей. С цветами. С наглой рожей. С глазами «мне плохо без Иры». Встал в дверях, как в плохой мелодраме.
— Можно войти?
— Ты-то хоть не с детьми?
— Нет. Я просто хотел поговорить. С тобой.
— Со мной? Ты с ума сошёл? Я тебе что, семейный психотерапевт?
Он всё же вошёл. Принёс какую-то бутылку вина, поставил её на стол, сел. Как будто у них была романтическая встреча, а не шоу «Месть бывшей».
— Я не знал, куда ещё идти. Ира сказала, ты всё устроила. Что ты вывезла.
— А ты что хотел? Чтобы я её обратно к тебе с пакетами затащила?
— Я не об этом. Просто... спасибо, что приютила её. Я поступил как трус.
— Ты поступил как козёл. Не обеляй себя, не идёт тебе. Ира мне сестра, я не могла её выгнать. Но жить в этом аду — тоже не могла.
Он замолчал. И вдруг сказал:
— А ты изменилась. Раньше ты была мягче.
— Раньше я была дура. Разница есть.
Он встал. Подошёл. Смотрел, как будто хотел что-то сказать — важное, правильное, но не знал, с чего начать.
— Если бы не Ира...
— Но она есть. Уходи, Андрей. Пока я не сказала что-то очень правдивое, но очень обидное.
Он ушёл. Слишком легко. Без скандала. Без битых тарелок. И именно поэтому — Лариса закрыла дверь и заплакала. Не от боли. От облегчения.
Через неделю она проснулась в тишине. Настоящей. Где нет плача, визгов, советов про гормоны и запаха куриных котлет в семь утра.
Она открыла окно, вдохнула.
— Хрен с вами. Я выжила. А значит — победила.
Финал.
Ира уехала в Подольск к подруге. Андрей её не простил. Лариса никого не возвращала. А мама начала предлагать ей познакомиться с сыном соседки с пятого этажа — мол, «надежный, серьёзный, на маршрутке ездит». На что Лариса ответила:
— Я уже еду по маршруту. Только не по его, а по своему. И мне теперь нравится — с ветерком.