Иногда кажется, что жизнь — это такой заезженный диск. Одно и то же утро, одни и те же ритуалы, даже кот Фома прыгает на подоконник с точностью курантов. И вот ты просыпаешься в 6:17, делаешь привычный глоток чая, видишь привычную тень мужа, промелькнувшую в коридоре по пути на его привычные дела… И думаешь: «Ну вот. Еще один день сурка. Прекрасно».
И всё это до дрожи знакомое, до скуки предсказуемое «прекрасно» рушится в одну секунду. В моем случае — в 9:42 утра обычного вторника. Звонок из поликлиники. Голос врача Селивановой, звучащий как ледышка, упавшая за шиворот.
— Ольга Дмитриевна? Нам нужно срочно обсудить ваши анализы.
Я села на пол. Прямо посреди кухни. Фома, этот наглый рыжий зверь, тут же притерся боком и замурчал с таким усердием, будто пытался своим урчанием заглушить сигнал тревоги, который у меня врубился где-то под ребрами. Как он вообще чувствует такие моменты?
— Что… что с ними? — голос не слушался.
И тут она выдала. Спокойно так, буднично, будто говорила о результатах флюорографии.
— Мы обнаружили признаки онкологии. Вероятно, третья стадия. Вам нужно как можно скорее приехать.
Трубка выскользнула из руки. Я слышала, как Артём в другой комнате шуршит бумагами. Подготовка к его важному совещанию. Наша обыденность. Моя… всё еще моя, как оказалось, жизнь.
Приехав в поликлинику, я увидела эту самую Селиванову. Уставшую. Пустую. В ее глазах читалось: «Я не знаю, как это говорить». И она не знала. Просто повторила, что, скорее всего, это оно. И что «есть шанс, что ошибка», но действовать надо как при подтвержденном диагнозе. Как приговор, подписанный карандашом.
Я вышла из кабинета и попала в какой-то параллельный мир. Люди спешат. Машины гудят. Пахнет пирожками из киоска. Всё движется, всё живет. А ты — нет. Ты идешь, будто по дну аквариума, глядя на этот мир сквозь толщу мутной воды.
Рассказала Артёму. Не ждала объятий, но какой-то… реакции. Он сел. Просто сел на диван и уставился в точку. И сказал: «Мы справимся. Но… ты же понимаешь, что теперь всё меняется. Мне, возможно, придется взять паузу в работе». Паузу в работе? Серьезно? Я умираю, а он думает о паузе в работе?
— Я не прошу тебя менять жизнь, Артём, — выдавила я. — Просто будь рядом. Как муженек, а не как бизнес-партнер на совещании.
Он ничего не ответил.
Поехала к родителям. Мама, эта вечная Стальная Леди, та, которая никогда не плачет и всегда «держится»… Вцепилась в подлокотник кресла так, что, казалось, оставит там вмятины. И сказала: «Не смей умирать раньше меня. Ты сильная. Ты справишься». Будто я могла выбирать, когда умирать, а когда нет.
А вот отец… Отец, который был мне чужим последние двадцать лет. Который всегда был чем-то занят и никогда не находил времени поговорить по душам. Он подошел потом на кухне, когда мама вышла. И сказал это… это самое «прости».
— Прости, что в детстве не всегда был рядом. Я был глуп. Если бы я знал… что вот так будет, я бы всё сделал иначе.
И тут меня прорвало. Не из-за рака. Из-за этих проклятых слов, которые я ждала с четырнадцати лет. Я плакала не от страха, а от запоздалой, горькой нежности.
Шли недели «новой» жизни. Я проходила обследования, ждала биопсию, собирала бумаги на квоту. Люди, которых я видела раз в пятилетку, вдруг начали звонить: «Мы с тобой!», «Держись!», «Может, это ошибка!». Я кивала, натягивала улыбку и писала в блокнот: «оплатить ипотеку», «корм для Фомы», «купить платок, когда начнут лезть волосы». Сама себе напоминала, что жизнь продолжается, даже если ты уже мысленно планируешь собственные похороны.
Артём. С ним всё было… странно. Задерживался на работе. Отвечал односложно. Однажды решилась спросить:
— Ты меня боишься?
Долго молчал. Потом тихо:
— Я боюсь не тебя. Боюсь, что тебя может не стать. А я не знаю, как быть без тебя.
Впервые за черт знает сколько времени я сама к нему прижалась. Кажется, в тот момент мы оба почувствовали, как тонко это ниточка, которая нас связывает.
И вот, звонок. Снова Селиванова. Голос… какой-то чужой. Напряженный, почти растерянный. Как будто она сама не верила тому, что говорит.
— Ольга Дмитриевна. Мы обязаны сообщить вам. Это была лабораторная ошибка. У вас нет онкологии.
Молчание. Короткое, как вздох.
— Простите.
И тут меня снова прорвало. Только на этот раз — смехом. Диким, истеричным, неприличным смехом, который я не могла остановить.
— Простите?! — закричала я, и голос сорвался. — Простите за что? За то, что я каждый день прощалась с собой?! За то, что я выбирала место на кладбище рядом с бабушкой?! Вы ЧТО, ПЕРЕПУТАЛИ АНАЛИЗЫ?!
Она молчала. А Фома, этот мохнатый инквизитор моего эмоционального состояния, тихонько потерся о мою ногу. Я упала на пол. Прямо там, на кухне, где несколько недель назад сидела, оглушенная приговором. И смеялась. И плакала. От облегчения? От злости? От осознания того, как сильно, до дрожи, я не хотела умирать.
После этого многое будто перезапустилось. Артём взял годовой отпуск. Мы поехали в Сочи. Без телефонов, без ноутбуков, без «надо». Просто мы вдвоем. Смотрели на море, как будто видели его впервые.
Позвонила дочери. Не чтобы напомнить про карточку или учебу. Просто поговорить. О жизни. О ее жизни. Моя собственная потерявшаяся жизнь вдруг стала обретать новый смысл.
С отцом поехали в деревню. В тот самый дом, где прошло мое детство. Он строил скамейку, я сажала сирень. Молчали. И это молчание было лучше любых слов.
С мамой. Снова печем пироги. Как когда-то. Пахнет яблоками и мукой. И кажется, что это не 2024 год, а 2003-й. И мир прост.
Фома по-прежнему дерёт кресло. Я теперь его не ругаю. Он — главный свидетель того, как жизнь едва не закончилась, а потом вдруг началась заново. Мой личный рыжий символ возрождения.
На приеме у нового терапевта, уже по совсем другому поводу, я вскользь упомянула ту историю. Молодая докторша скептически подняла бровь:
— И вы простили?
Я улыбнулась.
— Простила? Нет. Но благодарна. Очень. Потому что в тот момент, когда я думала, что умираю… Я, наконец, начала жить. По-настоящему.