Есть такие утра, когда просыпаешься и сразу понимаешь: сегодня будет не «просто день», а целое драматическое представление с элементами триллера. Мои такие дни начинались уже несколько месяцев, стоило только подумать о том, проснётся ли мой шестнадцатилетний Илья в настроении «нормальный человек» или устроит землетрясение, врезав дверью так, что задрожат даже мысли в моей уставшей голове.
— Вставай, в школу опоздаешь, — стандартная реплика из кухни, которую я произносила с интонацией человека, уже знающего ответ.
— Да отстань ты! — доносилось в ответ. Илья не менялся. Этому «переходному возрасту», о котором бесконечно говорят психологи и учителя — мол, потерпите, это пройдёт! — казалось, не было конца. И переход этот, по моим ощущениям, вёл прямиком в пропасть.
Я наливала чай, слушая, как в ванной гремит дверца какого-то очень несчастного шкафчика. Грохот был таким нарочитым, таким демонстративным, что можно было представить, как он думает: «Вот тебе, мать! Услышала? Ты мне тут не указ!» И я слышала. Каждой клеточкой своей тридцатидевятилетней, измотанной родительством души.
— Саша, ты поговорил бы с ним, — в который раз пыталась я достучаться до мужа вечером.
Саша, папа Ильи, инженер, уставший от своих трубопроводов и чертежей, давно выбрал тактику молчаливого уклонения от любых разговоров, связанных с воспитанием. Его любимая мантра: «Лена, ну он же парень… со мной батя вообще не разговаривал. Сам всё понял. Поймёт и он». Вот только «сам всё понял» у Ильи проявлялось исключительно в освоении новых способов игнорирования и демонстративного хамства. И чем больше я старалась быть мягкой, тем более колючим и грубым он становился.
Школа отошла на задний план – прогулы стали системой. Компании... Ну, вы понимаете. Как-то раз притащил домой разбитый телефон. «Нашёл», — сказал он, глядя в сторону. Я, конечно, не поверила. Но и доказать ничего не смогла. А он, кажется, почувствовал мою беспомощность и стал ещё хуже.
Всё обострилось в один обыденный вечер. Я готовила ужин, стоя у плиты с ощущением полной будничности, как вдруг раздался звонок. Номер незнакомый. Взяла трубку.
— Это полиция. Ваш сын задержан. Подозревается в краже из супермаркета.
Всё. Время остановилось. Будничность испарилась, оставив после себя только лёд и панику. Саша молча встал, накинул куртку. Мы поехали. Дрожа. В отделении я сидела и хотела кричать. Не на Илью, о нет. На себя. Где, в каком моменте я свернула не туда? Когда из мальчика с вечно облезшим плюшевым медведем этот подросток превратился в абсолютно чужого, непонятного человека? Где та точка невозврата, когда из любящей мамы я стала функцией для приготовления еды и источником раздражения?
— Адвокат будет? — равнодушно спросил офицер.
Саша ругнулся себе под нос и вышел на улицу. Курить, наверное. А я осталась одна в этом казенном помещении, лицом к лицу с реальностью, которую сама, кажется, и создала, или не создала, или упустила...
Бессонная ночь. Утро. Поехала к родителям, за поддержкой, как наивная дурочка. Мать, конечно, встретила с упрёком, вот этим своим фирменным: «Мы же тебе говорили! Нельзя всё позволять! Мы в твоём возрасте уже в поле работали, а ты с ним носишься как с писаной торбой!» Ну да, конечно, моя вина, кто бы сомневался.
А вот отец... Отец просто молча наполнил мне чашку чая и сказал: «Ты не виновата одна. Ты просто устала». И вот эти простые, обыденные слова — «Ты просто устала» — пробили меня насквозь. Я вдруг почувствовала не только усталость, а... вообще всё. Всю тяжесть, всю боль, всё отчаяние, которое копилось годами.
Вернулась домой. А там всё то же самое, только в квадрате. Илья на иголках. Саша всё чаще задерживается «на работе», причём с такой интонацией, что понятно — работа тут совсем ни при чём. Даже наш лабрадор Боня, кажется, чувствовал напряжение в воздухе — скулил, прятался под кровать. Кажется, единственный, кто чувствовал себя прекрасно, был тот самый несчастный шкафчик в ванной. Он по-прежнему был источником грохота и стабильности в этом хаосе.
Неделю спустя Саша собрал сумку. «Мне нужно подумать. Я поживу у Серёги». Не смотрел мне в глаза. И знаете, это было даже хуже, чем крик или ссора. Это было тихое, трусливое бегство.
— Уходишь? — спросила я, и мой голос едва слышала даже я сама.
— Убегаю, Лена, — пробормотал он. — Я не вывожу. Я не знаю, как тебе помочь.
И он ушёл.
Эта неделя, когда мы остались вдвоем с Ильей (точнее, почти вдвоём, потому что он жил в своей комнате, а я в своей, а между нами стояла бетонная стена непонимания и обид), была самой тяжёлой в моей жизни. Илья почти не выходил. Я почти не ела. Просто сидела. В тишине. И вдруг, в какой-то момент, прижавшись к теплому боку Бони, я поняла: всё. Либо я сейчас развалюсь на миллион мелких кусочков и стану частью пыли на полках, либо соберусь. И второго шанса у меня, возможно, не будет.
На следующее утро я записалась к семейному психологу. Сказала Илье, что иду. Не навязывала, не требовала, просто сказала: «Я пойду. Мне это нужно. И я буду рада, если ты тоже когда-нибудь решишься». Он усмехнулся. «Ты думаешь, это поможет?»
— Хуже не будет, — честно ответила я. — Я начинаю с себя.
Это был старт трансформации. Маленькими шагами, с жуткими откатами назад, слезами, сессиями, новыми правилами. Илья сначала просто молчал на консультациях, сидел насупившись. Злился. Потом — начал слушать. Потом — заговорил. И я узнала. Узнала, как ему было одиноко. Как он чувствовал себя ненужным, забытым в моих постоянных попытках «сделать всё правильно». Как ему казалось, что мне «важнее правильно, чем понять». И эта правда была больнее любого его хамства.
А потом был вечер, когда после очередной нашей ссоры (уже не такой разрушительной, как раньше, скорее просто громкой), он подошёл ко мне. Не глядя в глаза, тихо сказал: «Прости. Я орал, потому что думал, что если ты разозлишься, ты хотя бы что-то почувствуешь ко мне. Хоть что-то…»
Я обняла его. Так крепко, как не обнимала, кажется, с тех пор, как ему было лет восемь и он потерял того самого облезлого медведя. Мы стояли так, не знаю сколько. И почувствовала, как лёд между нами начал таять. А потом, неожиданно, на пороге снова появился Саша. Не с цветами, как в кино, а с тем же чемоданом. С виноватым взглядом, с дрожащими руками.
— Я не имел права уходить, — пробормотал он. — Я думал, спасаю себя. А оказалось... бросил вас обоих. Прости.
Это была не развязка в привычном смысле. Не конец фильма, где все обнимаются и живут долго и счастливо. Это была точка отсчёта для чего-то нового. Я поставила условие: только если он тоже пойдёт на терапию. Илья кивнул. «А если он не захочет — я сам с тобой буду ходить», — сказал он и впервые за долгое время улыбнулся той, давней, мальчишеской улыбкой.
Мама потом снова пришла в гости. На этот раз принесла пирог и сказала: «Прости, я тоже была неправа. Мы давили. А ты… ты выстояла». Папа молча поставил чайник, как тогда, и сказал: «А ведь у тебя получилось». Боня весело вильнула хвостом и уткнулся мокрым носом мне в ладонь. Мои руки больше не дрожали.
Эта история не про то, как быстро решить проблемы. Она про то, что иногда, чтобы спасти себя и свою семью, нужно сначала признать свою усталость, свою беспомощность, свою ответственность. И начать меняться самой. Даже если кажется, что ты одна против всего мира. И даже если это «начать меняться» выглядит как поход к психологу, который ты считала бесполезным. Главное — не сдаваться. И помнить: даже когда кажется, что всё рушится, где-то рядом обязательно есть тот, кто просто поставит чайник и скажет: «А ведь у тебя получилось».