До дома возбужденный Супов бежал вприпрыжку. В голове все смешалось, и адреналин хлестал через край. А еще Петрушкин сказал ему, что монетка одноразовая, и, как только желание исполнится, она тут же исчезнет. Это был один-единственный шанс.
Оставшуюся часть ночи Иван провел без сна. Он ведь уже и не надеялся, что кто-то возьмет кисть и примется перекрашивать его черные жизненные полосы в белые. Вдруг вспомнился тот самый день, когда он познакомился с Петрушкиным и остальными обитателями парка.
***
В тот вечер Суповы должны были встретиться в парке после работы и вместе пройти те самые десять тысяч шагов, а тут диагноз… Вернее, про диагноз Иван догадывался, просто ждал подтверждения, вот и дождался. Вспомнил, как мать три года за отцом ухаживала, пока сама не выгорела вместе с ним, и задумался. Сложив в голове два и два, он сделал вывод, что ни к чему вместе дожидаться, когда закончится действующий период его лицензии без возможности продления. Пиратскую версию своей жизни не скачать, а другого пользователя незачем тащить за собой в корзину.
Супруге Ваня наплел с три короба про другую женщину, про то, что этот брак стал в тягость, про потерянные в браке мечты, про цветы ее дурацкие, которые ему никогда не нравились, и про то, что готовить она совсем не умеет. Нагородил столько всего, что уже испугался, что его ложь раскроется, но все сработало. Жена на эмоциях поверила и пообещала развод.
— А ты чего вылупился? Сам три раза женат был и женам своим врал, — бросил Иван сидящему на скамейке бронзовому поэту, который смотрел в его сторону, когда супруга ушла. — Хорошо вам было в то время: рифму сложил — считай, половину проблем решил. Если бы в твоем веке были ипотеки, вы бы их поэмами закрывали. Не знаете вы, каково обычным людям, — плюнул Супов себе под ноги и пошел прочь, чтобы вернуться в парк этой же ночью.
Дома жена собирала вещи для переезда к матери, а ему тошно было рядом находиться. Сказал, что ушел ночевать к любовнице, а сам отправился бродить по городу. Ночь была теплой и темной. Супов трижды выполнил ежедневную норму по шагам, пока не понял, что сил идти больше нет. Ноги гудели, голова налилась свинцом, болезнь тоже напоминала о себе. Хотелось просто рухнуть на асфальт и стать кормом для бродячих собак. Но собаки обходили Ивана стороной — уж больно сильно разило от него дерзостью и унынием, а такое мясо само по себе невкусное да и вредное для собачьего метаболизма.
Ноги привели Ваню к парку, где он и решил заночевать под открытым небом на одной из скамеек. Про отсутствующий прут Супов знал со студенчества, когда они с друзьями попадали по ночам в парк через эту брешь, чтобы выпить пива у фонтана, засунуть сигаретку в рот Ильичу и подурачиться с другими скульптурами. Вот и сейчас Ваня подошел к прорехе, но, прежде чем перекинуть ногу, посмотрел на часы, чтобы понять, сколько ему осталось спать до работы.
— Надо же, почти ровно полночь, — хмыкнул Супов, глядя на то, как секундная стрелка стремится к двенадцати, и протиснулся между прутьями.
В парке было тихо, даже слишком. Стряхнув с себя ржавую пыль, Иван огляделся по сторонам — нет ли кого из охраны. Затем увидел знакомую статую Афродиты Книдской и подошел к ней, чтобы поглазеть на грудь, как делал это еще во времена учебы.
— Хороша, — оценил вслух Супов и даже не успел сообразить, как получил увесистую пощечину, сбившую его с ног.
— Как же заколебали эти извращенцы!
Скульптура прикрыла рукой свой срам и, сойдя с пьедестала, пошлепала в сторону ожившей Минервы. Несмотря на божественное начало, разговор этих женщин напоминал обычный треп соседок возле подъезда.
Супов лежал на земле и протирал глаза, пытаясь понять, что вызвало такие сильные галлюцинации: самса из ларька или энергетик по красному ценнику.
— Шпионы в наших гядах! — послышалось откуда-то сверху. — Конггеволюционегы! Вгаги наступают!
Супов повернул голову и увидел Ленина, который тщетно пытался привлечь к себе внимание, но никто его не слушал. Остальные скульптуры лишь отворачивались от мраморного лидера большевиков и расходились по своим делам со скучающим видом.
— Тьфу! Надо же было поместить меня сгеди этого античного мгакобесия! — ворчал Ильич. — Ты кто такой? Как звать? Из какой пагтии? Почему шастаешь тут без газгешения?!
— Я Иван. Супов Иван, — представился Супов. — А что тут происходит? Почему вы двигаетесь?
— Потому что дело геволюции не стоит на месте! — торжественно произнес Ульянов. — А ты, Иван Супов, человек не нашей погоды. Ты из плоти и кгови, живой, и тебя здесь быть не должно! Так что давай, шугуй на все четыге стогоны.
«И правда, пока еще живой», — тоскливо подумал Супов, ощупывая себя на предмет той самой плоти.
Оставив памятник вождю социализма, он отправился в сторону фонтана, где и встретил Петрушкина, который ввел его в курс дела.
— Помню вас. Вы тот хам и лицемер, который бедняжке сегодня всякой дряни наговорил, а потом на меня еще начал наезжать, — сказал Слава, когда Супов объяснил, кто он, как сюда попал и почему не может взять в толк все, что происходит. — Ничего такого тут, собственно, не происходит. Вы просто попали в двадцать пятый час.
— Типа как в двадцать пятый кадр? Вербовать меня будете? — Супов вскочил со скамейки, намереваясь сделать что-нибудь эдакое, но не знал что.
— Успокойтесь, молю. Кому тут до вас может быть дело? У нас всего час в сутки, чтобы сойти со своих мест, если это технически возможно, размяться, обсудить новости, поиграть в «Города». Этот час существовал испокон веков, а ваше присутствие тут — всего лишь ошибка. Хотя, признаюсь честно, мое — тоже, — поэт задумчиво подпер свой бронзовый подбородок рукой. — Про ипотеку и поэмы это, конечно, смешно было сказано, хоть и обидно.
— Да я так… На эмоциях был.
— Ладно, будем считать, что я поверил. А что у вас там за ссора случилась?
Вот тогда-то Супов и выложил Петрушкину все как на духу: и про диагноз, и про фиктивную любовницу, о которой поэт и сам догадался, и потому назвал Супова лицемером. Вячеслав слушал и не знал, как изобразить на своем бронзовом лице испанский стыд. А когда они детально обсудили проблему Ивана, Слава поделился своей историей, которая гласила, что он — единственный памятник Петрушкину.
— Пусть у меня вышло немало книг, но я поэт регионального значения. В других губерниях меня особо-то и не жалуют, там свои таланты. В общем, все остальные скульптуры — это копии копий, как внешне, так и в душе. А я вот — оригинал, и мне от настоящего Петрушкина много чего досталось. Поэтому я тут быть не должен, некомфортно мне здесь. На покой надо бы.
— Понимаю, ага, — кивал Супов, размышляя в этот момент о своих собственных бедах.
***
«Блин, ну я и сволочь, конечно… — дошло наконец до Вани, когда он заново пережил все это у себя в памяти. — “Навсегда закончить службу”, — пришла на ум строчка из стиха Петрушкина, который тот прочел Супову всего несколько часов назад. — Вот он что задумал. Решил на покой уйти. А тут я со своими проблемами. Но он ведь памятник. Какая ему, в целом, разница? Один час в сутки помучился, а потом снова сиди себе да наблюдай за движением времени. Ни болезней, ни забот, да и монетки тебе кладут в руку. Где одна волшебная, там и другая», — рассуждал Супов и вел сам с собой немые споры до тех пор, пока в щелку между шторами не начал проникать утренний свет. Вот тогда его и сморило.
После работы он собрал все справки: результаты исследований, диагноз, все заключения и отправился в парк, где его бывшая жена совершала ежедневный моцион и читала у фонтана.
Заметив ее, сидящую в тени рябины, Супов приосанился, проверил дыхание, пригладил волосы, глядя в камеру телефона, и пошел в атаку. Правда, не так смело и стремительно, как собирался изначально.
— Нет, — сказала жена, когда Супов попросил дать ему второй шанс, раскрыв все карты.
— Но ведь я все объяснил и доказал, что еще надо? — он не мог поверить в тщетность своих аргументов.
— Ваня, я рада, что ты здоров, правда, но это так не работает. Ты меня предал.
— Но… но… но я же объяснил! — повторял как попугай Иван.
— Объяснил?! Вот так, по-твоему, все просто? Ты не позволил мне самой решать, как поступать. А если не хотел, чтобы я была рядом, мог так и сказать, а не городить чушь про любовниц, а еще хамить и прочее. Мы бы вместе разобрались и пришли к решению, а так… Это получается, что мы будем с тобой до первой проблемы, а я гадай, когда она у тебя возникнет. Как вообще жизнь планировать с таким человеком?
— Ты должна понять! — Супов начинал терять терпение. Он то и дело косился в сторону Петрушкина, словно ожидая от него подсказки, но тот молчал.
— Прости, но нет.
Бывшая жена начала складывать вещи в сумку, и тут Супов потянулся в карман за кошельком, откуда дрожащей рукой вытащил монетку, но бросать не спешил. Прежде он огляделся вокруг: бетонные рыбы, которые по ночам откашливают ил и жалуются на условия труда, сейчас стреляли водой в грудь Нептуна, а тот с задумчивым и суровым видом вспоминал название древнего города, которое назовет своему оппоненту, как только наступит двадцать пятый час.
Супову казалось, что все скульптуры вокруг смотрят на него сейчас с осуждением. Наверняка ночью его ждет бойкот или хорошенькая взбучка. Даже Ильич не простит ему такого эгоизма. Жена уже собралась уходить, когда раздался глухой «бульк», и кругляшок металла быстро пошел ко дну.
— Можно я тебя хотя бы провожу?
— Ну проводи, что с тобой поделаешь…
Пока они шли, до Супова наконец начало доходить, что он лез к бывшей жене с аргументами и оправданиями, а надо было вообще иначе заводить разговор. Например, спросить, как она пережила разрыв и что вообще думала обо всем этом, какие приняла решения, а только потом начинать про себя и свои грандиозные планы. И вот так всю жизнь. Вместо того чтобы послушать, что скажут другие, Ваня только и делал, что переводил все разговоры на себя. Только он жертва. Он несчастный заложник судьбы, а вся эта его игра в благородство не что иное, как раздутое эго. Жаль, что так много всего уже было упущено… Он еще раз бросил взгляд на бронзового поэта, словно прощаясь с ним, и тихо, одними лишь губами произнес: «Спасибо, друг».
***
Супов бежал со всех ног, часы показывали без двух минут полночь. Перепрыгивая через клумбу, он увидел того же пса и постарался не приземлиться ему на хвост, а в полете еще умудрился бросить ему половину палки колбасы. Пес был местный, Супов знал, что он безобидный и никогда не связывается со всякими разбойными стаями.
Когда до перехода оставалось меньше пяти секунд, Ваня с усилием начал протискиваться между прутьями. Сегодня сделать это оказалось не так-то просто, потому что Супов начал поправляться и набирать вес.
В парке было тихо. Даже тише, чем обычно. Скульптуры стояли на своих местах и, кажется, даже не собирались сходить с постаментов, чтобы почесать своими бескостными языками и посплетничать. Застывшие в вечном вальсе танцоры смотрели друг на друга притворно-влюбленным взглядом, а Владимир Ильич все так же указывал рукой на торговый центр, словно хотел крикнуть: «Впегед за скидками и бонусными баллами!»
Супов не был здесь целую неделю, но до последнего надеялся, что сможет попрощаться с друзьями и заодно объяснит Петрушкину свой поступок, пока проход не запечатался, но, видимо, не успел…
Поэт, как обычно, сидел на скамье, закинув ногу на ногу и делая вид, что размышляет над очередной рифмой.
— Сработало, Слав, еще не до конца, конечно, но мы начали общаться, — достав семечки, начал свой рассказ Супов. Другу он тоже насыпал в ладонь горсть, но тот и не думал есть. — Я хотел прийти и поблагодарить тебя за всё, но никак не получалось. То тут дела, то там, а теперь зашла речь о том, чтобы съезжаться. Не сейчас, в перспективе, но это все равно значит, что по ночам я гулять больше не буду.
Поэт молчал. Молчал и Нептун, и Афродита, и другие жители парка. Даже забитые до предела урны не жевали свои угощения.
— Знаешь, твоя эта монетка… она ведь действительно помогла мне. Благодаря ей я все и осознал. С глаз как будто пелена упала. Я же законченным эгоистом был, а прикрывался диагнозом и прочими своими проблемами. Ты ведь меня насквозь видел. Я точно знаю.
Порыв ветра снес с руки Петрушкина несколько семечек. Ваня принял это за знак и улыбнулся.
— Жаль, что нам больше не суждено побеседовать, как раньше, но я все равно буду приходить к тебе иногда. И даже если ты мне не будешь отвечать, я все равно буду делиться новостями, пока не решу, что всё наше общение было простым помешательством на фоне болезни. Спасибо, дорогой друг.
Супов встал со скамьи и, достав из кошелька монетку, вложил ее в руку Петрушкину, а затем вернулся к дыре в заборе.
***
— Ну что, ушел? — спросила одна из скульптур.
— Вгоде бы да, — ответил Ильич, стоявший выше всех. — Хогошо, что все хогошо закончилось. Нечего тут шастать постогонним. Ладно, что там у нас по плану? Кто-то, кажется, хотел в кгокодила иггать? Двадцать минут осталось, я готов отгадывать.
— Слушай, Петрушкин, а что за история с волшебными деньгами? — поинтересовался Нептун у поэта, когда тот подкинул в воздух монетку и снова поймал. — Я-то прекрасно знаю, какую он бросил, и это, я тебе скажу, никакая не волшебная была, а самый обыкновенный пятачок, каких тут целый фонтан.
— Да так, ничего особенного, старый психологический прием, — со скрипом улыбнулся Петрушкин и, еще раз глянув на решку неизвестного номинала, бросил монету в воду. — Главное, что сработало. А Ильич прав: нечего тут посторонним шастать. Хорошо, что мы его больше не увидим. Пусть живет нормальной здоровой жизнью. Тебе, кстати, на Л.
— Ларнака! — охотно включился в игру Нептун.
Александр Райн
Если вам понравилась история, поддержите автора лайками, репостами или угостите печеньками 2202206829408835 (сбербанк) буду рад любой вашей поддержке! =) Спасибо
