Я всегда сторонилась собак. Ещё с детства. В первом классе меня чуть не укусил соседский доберман — выскочил из-за забора, облаял, а я, помню, закричала так, что мама прибежала с ведром в руках. С тех пор у меня что-то защёлкнуло внутри. Даже когда кто-то просто гулял с собакой на поводке, я переходила на другую сторону улицы. Причём не потому, что собака рычала или прыгала. Просто — паника. Холод в груди, дрожь в руках.
Даже мультфильмы про собак я не любила — всё время ждала, что укусит. А когда подруги в юности заводили щенков, я держалась подальше. Считала: это не моё. Лучше уж кошки. Или рыбки. Или тишина.
Прошли годы, потом десятилетия. Я вышла замуж, уехала в другой город, потом овдовела. Сын вырос, живёт в Москве. А я осталась в своей двухкомнатной — одна, с цветами, вязанием и телевизором. Жила тихо, не жаловалась. Иногда мне даже казалось, что одиночество — это просто привычка. Что я так устроена.
И вот однажды всё началось с обычного звонка в дверь.
Стояла Марина, племянница мужа. Я видела её редко, но тут — с чемоданом, в куртке нараспашку и с испуганными глазами. За ней, на лестничной клетке, сидела... собака. Большая. Чёрная. Лапы как у телёнка, глаза — жёлтые. Я вжалась в косяк, как школьница:
— Это что?
— Тётя Люда, прости. Меня с квартиры выгнали, жить негде. Пожалуйста. Это Барни, он добрый, я клянусь.
Я была в шоке. Собака? В мою квартиру? Да никогда. Я даже «собака» вслух сказать боялась. Но она плакала, дрожала, и я, сама не веря себе, отступила. Пустила.
Барни первым делом обнюхал всю прихожую. Потом ткнулся мордой мне в колено. Я отшатнулась. А он сел и стал смотреть. Просто смотреть. И я вдруг увидела — в этих глазах нет ни угрозы, ни злобы. Только усталость. Грусть. Такая же, как в моих.
Марина пожила у меня неделю. Спала на диване в зале, Барни — на коврике рядом. Я старалась не приближаться, но он был вежлив — как будто понимал: «Ты меня боишься, я не буду лезть».
На второй день я нечаянно уронила крышку от кастрюли, она с грохотом покатилась по полу. Я вздрогнула — и он тоже. Поджал хвост, ушёл в угол. И я подумала: он ведь тоже боится. Мы с ним как два одиночества — просто в разных телах.
Через неделю Марина сказала, что уезжает к подруге.
— На пару дней, тётя Люд. Он не доставит хлопот. Пожалуйста.
Я не знала, что сказать. Сердце кольнуло — и жалко её, и страшно. Барни посмотрел на меня — как будто понял. Не подходил, просто улёгся у двери. Как будто показывал: я просто поживу, и всё.
Первые два дня я жила, как в осаде. Закрывала за собой двери, двигалась боком, не глядя в его сторону. Он не лез. Вообще. Только изредка вставал, подходил к окну и тихо вздыхал. Как будто сам себя жалел.
На третий день я проснулась от звука. Какой-то скрип, как будто что-то упало. Выскочила из комнаты — Барни лежал на кухне, трясся. Гром гремел. Я тогда только поняла — он боится. Большой, взрослый пёс, а боится, как ребёнок. Я не знала, что делать. Села рядом. Он потянулся ко мне и положил голову мне на колени.
И тут что-то щёлкнуло. Я не испугалась. Я гладила его — медленно, осторожно. Он дрожал всё меньше. И вдруг я почувствовала — он доверяет. Без слов. Просто — доверяет.
Я начала с ним разговаривать. Сначала тихо, как с цветами. Потом громче. Говорила всё, что в голову приходило. Что скучаю по мужу. Что боюсь стареть одна. Что давно не плакала — а теперь будто не могу остановиться.
Он слушал. Сидел рядом, прижавшись спиной к моим ногам. И мне становилось легче.
На пятый день я пошла в магазин. Возвращаюсь — а он у двери, виляет хвостом. Ждёт. Первый раз за долгое время я почувствовала: меня ждут.
Я достала из сумки кусочек копчёной курицы. Он понюхал, аккуратно взял — и отошёл. Потом подошёл снова и лизнул мне руку. Не спеша, как бы говоря: «Спасибо».
Через неделю я ждала, когда он проснётся. Завтрак готовила и ему — отдельно: курочку, гречку. Он ел, уткнувшись носом, а я сидела рядом и улыбалась. Я ловила себя на том, что перестала бояться. Его шерсть казалась тёплой, как старая вязаная кофта. Запах от него был — не псины, а дома.
Соседка как-то спросила:
— А что, Люд, ты теперь с собакой гуляешь?
— Да…
— Твоя?
Я замялась. Потом кивнула.
— Моя.
И в этот момент я поняла: правда — моя.
Мы начали гулять в парк. Он шёл рядом, не тянул, оглядывался. Люди подходили:
— Какой красивый. Как зовут?
— Барни.
— Добрый?
— Очень.
Я больше не перехожу улицу. Наоборот, теперь я здороваюсь с другими собачниками, узнаю их питомцев. Меня даже пригласили в местный кружок — «Собаки на пенсии». Мы собираемся по выходным, разговариваем, играем с нашими «старичками».
Недавно был смешной случай. Я оставила Барни на кухне, а сама пошла стирать. Возвращаюсь — он лежит на полу, вокруг миски разбросана мука, а на носу у него — шапочка из пакета. Сидит, как виноватый пирожок. Я засмеялась до слёз. А он хвостом вильнул — и тоже будто улыбнулся.
Иногда я всё ещё просыпаюсь среди ночи — от страха. Старые тревоги не уходят сразу. Но теперь рядом — дыхание. Тёплое, ровное. Барни спит у кровати. И я знаю: я не одна.
Когда Марина снова позвонила и сказала:
— Я скоро заеду за Барни…
Я ответила:
— Не стоит. Он дома.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.