Когда уходят собаки, в доме становится не просто пусто — немеют стены. Тишина будто тянет с потолка паутину, и ты замираешь в этом коконе, не зная, как жить дальше.
Мой Мухтар прожил со мной почти пятнадцать лет. Он был не просто псом, он был душой нашего дома.
Я провожала его взглядом каждое утро, слушала его тяжёлое дыхание у дивана по ночам и разговаривала с ним, как с человеком. Когда он ушёл, я долго не могла убрать его лежанку. Ткань ещё хранила запах — знакомый, родной, тёплый. Я сидела у этой подстилки и плакала, как ребёнок.
Соседка сказала: «Возьми щенка, тебе станет легче». А я в ответ: «Никого больше не хочу». Мне казалось предательством даже сама мысль, что на месте Мухтара появится кто-то другой. Как можно снова привязаться? А потом снова терять?
Первое время я жила, как в тумане. Всё делала на автомате: чай — без сахара, хлеб — без корки, телевизор — без звука. Пару раз даже звонила ему — по привычке: «Мухтар, иди кушать». А потом вспоминала. Сердце в этот момент обрушивалось в грудную клетку, как ком льда. Пустота была не внешняя — она была во мне.
Прошло больше полугода. Зима, серый декабрь, морозное утро. Я стою на остановке, в шарфе до глаз, и вдруг слышу: писк. Оборачиваюсь — в коробке лежит крошечный щенок. Совсем малыш. Дрожит, лапки поджал, глаза как две чёрные пуговицы, полные страха. Люди проходят мимо. Один мужчина даже фыркнул: «Набросали опять этих, как мусора…»
Я стояла как вкопанная. Сердце застучало — не как у вдовы, не как у пожилой женщины, а как у живого человека. Живого. И я поняла — если уйду сейчас, если оставлю, я обратно в себя не вернусь. Подняла коробку и пошла домой, сама не понимая, что делаю.
Он был настолько маленький, что его можно было держать в одной руке. Я насыпала в миску тёплого молока, он ткнулся в неё носом, чихнул и отступил. Я взяла его на руки, а он прижался носом к моей шее. Удивительно, как быстро он начал мне доверять. А я — ему.
Назвала его Шустрик — потому что с первой же минуты он начал скакать по кухне, как заведённый. Писался в тапки, грыз палас, таскал тряпки из ванной, а я… смеялась. От души. Смеялась впервые за долгие месяцы.
Но было и тяжело. Я не справлялась с чувством вины. Когда гладила его, мне чудилось, что Мухтар смотрит с фотографии — молча, укоризненно. Словно спрашивал: «Ты уже забыла?» Я шептала: «Прости меня, прости…» — и гладила оба портрета на стене — Мухтара и мужа. Обоих потеряла почти одновременно.
В первые недели я жила на контрастах. Днём смеялась, глядя, как Шустрик носится с моими старыми тапками, а вечером замирала — слишком больно было входить в комнату, где когда-то спал Мухтар. Иногда ловила себя на том, что жду его тяжёлых шагов, рычания во сне… Я даже один раз перепутала — позвала: «Мухтар, ко мне!» — а он, малыш, послушно прибежал.
Поначалу я пыталась держать дистанцию. Думала — вот вырастет, отдам кому-нибудь. Но он смотрел на меня так, что сердце подкашивалось. Когда я ложилась спать, он забирался под одеяло и, уткнувшись лбом мне в грудь, засыпал. Я слышала, как он посапывает, и тишина в доме больше не пугала. Она стала — уютной.
Мы вместе учились жить. Я — принимать новое, он — осваиваться. Он боялся веников, громких звуков и, почему-то, кастрюль. Видимо, не с добром с ним раньше обращались. Но каждый день он доверял мне всё больше. И я ему.
Через пару недель он стал будить меня в шесть утра — вставал лапками на кровать и целовал нос. Я ворчала, как старуха: «Ну куда ты прёшься, шапка без ушей!» — а потом, кутаясь, выходила с ним во двор. А во дворе, знаете, как пахнет в морозное утро? Как в детстве. Холодным молоком, дымом и чем-то волшебным.
Я снова начала разговаривать с соседями. Раньше — кивок, и домой. А теперь — «Ой, чей такой симпатяга?», «А можно погладить?» И я отвечаю. Не прячусь, не хоронюсь, а улыбаюсь. Идёт молодая мама с дочкой, а Шустрик тянется к ребёнку. А я вспоминаю, как мой муж мечтал о внуках, и сердце уже не ломается, а замирает — с надеждой.
Был момент, когда я чуть не сорвалась. Шустрик проглотил пуговицу, и у него началась рвота. Я всю ночь сидела рядом, тряслась, как осиновый лист. А утром — к ветеринару. Всё обошлось, но этот страх, что снова потеряю… Я не знала, что уже так сильно его люблю. Я сидела в коридоре клиники, и у меня из глаз текли слёзы. Не истерика — тихая, взрослая, как будто вся боль за прошедший год снова всплыла.
Однажды я поставила рядом на пол две миски — одну старую, с эмалью, из-под Мухтара, другую — новую, с косточкой нарисованной. Положила корм и села рядом. Долго смотрела, как Шустрик ест. И вдруг поняла — в доме снова живёт собака. Не вместо. Не после. А просто — собака. Моя. И это не боль, это жизнь. Новая.
Теперь, каждый вечер, мы с ним сидим на кухне. Я пью чай, он лежит у ног. Он уже подрос — стал красивым, умным. Но по-прежнему любит утащить носок или лечь поперёк кровати, как король. Иногда я всё ещё разговариваю с фотографией Мухтара. И он как будто не ревнует. Он же знал меня лучше всех.
Недавно я зашла в зоомагазин. Купила не просто корм и игрушку — я купила свитер для собаки. Красный, в полоску. Раньше бы посмеялась — зачем, мол. А теперь — потому что люблю. Потому что хочется, чтобы ему было тепло. Чтобы знал: его здесь ждут.
А вчера соседка постучала: «Может, пройдёмся вечером с нашими собаками? А то как будто молодеем понемногу». Я рассмеялась. Может, и правда.
Я снова встаю по утрам не потому, что нужно. А потому что кто-то тянет лапой одеяло и лает, будто говорит: «Вставай, жизнь ждёт». И я встаю.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.