Афинские страсти и римское красноречие: Оскорбление на агоре и в суде
Искусно подобранное оскорбление – это своего рода произведение искусства. Найти те самые слова, что бьют точно в цель, ранят самолюбие оппонента и выставляют его в неприглядном свете, – это дар, которым владели немногие, но который ценился во все времена и во всех культурах. История знает немало примеров, когда меткое, язвительное слово или обидный намек меняли ход событий, разрушали репутации и даже приводили к кровопролитию. Обидное замечание, брошенное в пылу спора, могло иметь далеко идущие последствия. Впрочем, чтобы унизить противника, не всегда нужны были слова – арсенал человеческого презрения включал и выразительные жесты, и даже надписи на смертоносных снарядах. Давайте погрузимся в прошлое и узнаем, как люди оскорбляли друг друга – от площадей древних Афин до полей сражений и стен римских таверн.
Начать стоит с Демосфена, фигуры, которую часто называют величайшим оратором всех времен. В античном мире его речи считались эталоном красноречия, образцом для подражания. Однако Демосфен был не только блестящим публичным спикером, но и искусным логографом – за определенную плату он мог написать речь для любого, кому требовалось выступить в суде или на народном собрании. В древних Афинах судебная система была устроена так, что и обвинитель, и обвиняемый должны были защищать себя сами, выступая перед судьями. Благодаря славе Демосфена одна из таких заказных речей, написанная для некоего Аристона против его обидчика Ктесия, сохранилась до наших дней, давая нам уникальную возможность заглянуть в мир личных конфликтов и изощренных оскорблений афинской элиты. Вражда между Аристоном и Ктесием началась еще во время их совместной военной службы. Ктесий, по словам Аристона (устами Демосфена), имел привычку напиваться, устраивать дебоши и, что особенно возмущало Аристона, имел неприятную манеру опорожнять свой мочевой пузырь на его рабов – жест крайнего презрения. Терпение Аристона лопнуло, когда Ктесий начал открыто насмехаться над ним. Аристон решил действовать по уставу и пожаловался на поведение Ктесия вышестоящему командиру. Ктесий воспринял это как донос и жестоко избил Аристона. На этом инцидент вроде бы исчерпался… до их возвращения в Афины. Однажды ночью на афинской агоре (рыночной площади), Ктесий, снова будучи в нетрезвом состоянии, столкнулся с Аристоном. Вместо того чтобы пройти мимо, Ктесий отправился за подмогой, собрав своих друзей и родственников. Эта компания набросилась на Аристона и избила его. Но что по-настоящему вывело Аристона из себя и стало последней каплей, заставившей его обратиться в суд, – это поведение Ктесия после того, как Аристон оказался поверженным на землю. Согласно речи, написанной Демосфеном: "Он [Ктесий] начал кукарекать, подражая боевым петухам, одержавшим победу, а его приятели подзадоривали его, крича, чтобы он бил себя локтями по бокам, словно крыльями". Это издевательское подражание победившему петуху, символу мужской агрессии и триумфа, было воспринято Аристоном как апогей унижения, демонстрация полного презрения к его чести и достоинству. Эта история показывает, насколько личными и театрализованными могли быть оскорбления в древних Афинах, где публичное унижение ценилось не меньше физической расправы.
Не менее искусным мастером слова, чье красноречие могло как вознести, так и уничтожить, был великий римский государственный деятель и оратор Марк Туллий Цицерон. Он по праву считался одним из столпов Римской республики и никогда не упускал случая напомнить об этом окружающим. Годами он неустанно твердил о своей роли в спасении государства от заговора Катилины, честолюбивого аристократа, пытавшегося захватить власть. Четыре речи Цицерона против Катилины – это настоящий каскад уничтожающих оскорблений, образец политической инвективы. Он рисовал Катилину как исчадие ада, развратителя молодежи, угрозу основам римского общества: "Найдется ли хоть один юноша, которого ты, опутав соблазнами твоего разврата, не толкнул бы на дерзкое преступление мечом или не склонил бы к постыдному распутству факелом?". Цицерон не стеснялся самых резких выражений, обвиняя Катилину во всех мыслимых и немыслимых пороках, рисуя его моральное уродство и политическую опасность. Подобно Демосфену, Цицерон активно использовал свое отточенное красноречие и в судах, защищая своих клиентов или выступая обвинителем. В пылу судебных баталий он не брезговал никакими средствами, чтобы дискредитировать оппонентов. Защищая одного из своих клиентов, он не преминул воспользоваться грязными слухами, ходившими вокруг обвинителя Клодии и ее брата Клодия. Обращаясь к суду, он как бы невзначай произнес: "Муж этой женщины, простите, я хотел сказать – брат (я всегда делаю эту оговорку), является моим личным врагом". Этот "невинный" промах был тонким, но убийственным намеком на слухи об инцесте, которые преследовали семейство Клодиев, и служил цели подорвать доверие к обвинению. Увы, острый язык Цицерона, принесший ему славу и влияние, в конечном итоге стоил ему жизни. После убийства Цезаря он обрушился с яростными нападками (филиппиками) на Марка Антония, одного из претендентов на верховную власть. Одновременно он умудрился настроить против себя и молодого Октавиана, будущего императора Августа, неосторожно заметив о нем: "Юношу следует хвалить, почитать и... устранить". Когда Антоний и Октавиан заключили союз (Второй триумвират), имя Цицерона оказалось в проскрипционных списках – списках людей, объявленных вне закона и подлежащих уничтожению. Никто не смог или не захотел его защитить. Расправа была жестокой: Цицерона убили, а его голову и руки – те самые, которыми он писал и произносил свои грозные и зачастую оскорбительные речи, – были отрублены и выставлены на всеобщее обозрение на рострах Форума как грозное предупреждение всем, кто осмелился бы бросить вызов новой власти. Трагический финал великого оратора стал мрачным подтверждением того, что язык действительно может быть острее меча.
От ритуальной битвы до ядовитых эпиграмм: Искусство оскорбления в стихах и прозе
Оскорбление не всегда было спонтанным выплеском гнева или расчетливым ходом в политической игре. В некоторых культурах оно превращалось в настоящее искусство, облекалось в поэтическую форму и даже становилось частью ритуала. От словесных поединков воинов Северной Европы до язвительных эпиграмм римских поэтов и сатиры афинских комедиографов – слово служило оружием, способным ранить не хуже стали.
Одной из самых необычных форм ритуального оскорбления был флайтлинг (flyting) – словесный поединок, распространенный у германских и кельтских народов Северной Европы примерно с V по XVI век. Это была формализованная битва остроумия, где два оппонента обменивались оскорбительными стихами, стараясь превзойти друг друга в язвительности, находчивости и знании компрометирующих фактов о противнике и его роде. Многие исследователи сравнивают флайтлинг с современными рэп-баттлами: ключом к победе были оригинальность, изобретательность и умение задеть оппонента за живое. Побежденным считался тот, кто не смог достойно ответить или сбился. Один из известных примеров флайтлинга содержится в англосаксонской эпической поэме "Беовульф", где герой Беовульф и воин Унферт обмениваются колкостями перед битвой с Гренделем. Однако этот пример относительно сдержан по сравнению с другими дошедшими до нас образцами. Намекнуть кому-то на трусость – это одно, а вот обвинить бога Локи в инцесте, как это делается в скандинавской "Старшей Эдде" ("Перебранка Локи"), – совсем другое: "Дольше молчать не стану! / Ведь с сестрою своею / ты сына прижил, / что немногим похуже тебя!". Сохранилась и шотландская поэма XV века под названием "Флайтлинг Данбара и Кеннеди" ("The Flyting of Dumbar and Kennedie"), которая демонстрирует, насколько далеко мог зайти такой поединок. Соперники обвиняют друг друга в ужасных преступлениях (воровстве, предательстве, колдовстве), насмехаются над внешностью, происхождением и предками друг друга, не гнушаясь при этом самым грубым телесным юмором и скатологическими выпадами. Например, один обвиняет другого в такой сильной диарее ("бегущем седалище"), что тот едва не потопил корабль своими нечистотами. А когда Кеннеди называет Данбара "дер**ом" ("sh*t"), это становится первым зафиксированным в английской литературе случаем использования этого слова как прямого оскорбления в адрес человека. Флайтлинг был не просто обменом грубостями, но и способом публично утвердить свою честь, унизить соперника и развлечь публику, ценящую как воинскую доблесть, так и остроту языка.
Если флайтлинг был ритуальной битвой, то римский поэт Марк Валерий Марциал, живший в I веке н.э., превратил оскорбление в изящное искусство эпиграммы. В своих коротких, хлестких и остроумных стихотворениях он с беспощадной точностью подмечал и высмеивал пороки и слабости своих современников, выставляя на всеобщее обозрение их тайные стыды и неловкие привычки. Его книги остроумных эпиграмм пользовались огромной популярностью у римлян, которые, вероятно, с удовольствием узнавали в карикатурных персонажах своих знакомых (а может, и себя). Марциал не щадил никого – его язвительное перо касалось и богачей, и бедняков, и мужчин, и женщин, и даже тех влиятельных людей, которые оказывали ему покровительство и заказывали хвалебные стихи. Быть высмеянным Марциалом означало своего рода путь к бессмертию, пусть и не самому почетному. Кто бы сегодня помнил некоего пьяницу Ацерру, если бы Марциал не написал о нем: "Кто думает, пахнет вчерашним вином от Ацерры, / Тот ошибается: пьет до утра постоянно Ацерра". Или несчастного Диавла: "Был хирургом Диaвл, гробовщиком стал погребальным: / Стал помогать больным единственным годным приемом". Некоторые эпиграммы Марциала отличались более брутальным, порой скабрезным юмором. Одной матроне по имени Маннея он писал: "Твоя собачка, Маннея, лижет тебе рот и губы: / Верно, привыкла она пожирать экскременты". Многие другие его эпиграммы считались настолько непристойными, что их долгое время не решались переводить на современные языки или публиковали с купюрами. Например, о Лесбии он язвительно замечал: "Лесбия клянется, что никогда не спала с мужчиной бесплатно. Это правда. Когда ей хочется секса, она обычно платит сама". Марциал был мастером мгновенного снимка римской жизни, фиксации мимолетной глупости или порока, и его эпиграммы, полные иронии и сарказма, остаются живым свидетельством нравов эпохи и вечной природы человеческих слабостей.
Если Марциал специализировался на кратких уколах, то афинский комедиограф Аристофан, живший в V-IV веках до н.э., был мастером масштабной сатиры и беспощадного публичного осмеяния. Когда мы представляем себе древнегреческий театр, на ум обычно приходят трагедии Софокла или Еврипида, полные высокого пафоса, философских размышлений и трагических судеб. Но после просмотра всех этих драм со смертями, страданиями и самоубийствами афинянам хотелось и посмеяться от души. И никто не мог рассмешить их так, как Аристофан, отец древней аттической комедии. Даже в античности он был известен своей любовью к грубоватым, зачастую откровенно непристойным шуткам ("шуткам ниже пояса") и яростными нападками на известных общественных деятелей, политиков и философов. Его сатира была настолько едкой, что Платон позже обвинял Аристофана в том, что его комедия "Облака", где Сократ был изображен карикатурным софистом и шарлатаном, способствовала формированию негативного общественного мнения о философе и в конечном итоге привела к его осуждению и казни. Аристофан не боялся атаковать самых влиятельных людей своего города. Одной из его любимых мишеней был популярный, но демагогичный политик Клеон. Аристофан сравнивал его и подобных ему демагогов с рыбаками, ловящими угрей: "В тихой воде они ничего не поймают, но если хорошенько взбаламутят ил, улов будет хорошим; так же и вы набиваете свои карманы только в смутные времена". Клеон удостаивался от Аристофана самых нелицеприятных эпитетов: он был и "собакоголовой обезьяной", и "нищим попрошайкой", и "разделанной свиньей", и "обыкновенным рыночным плутом", и "невеждой". Рассказывают, что когда Аристофан не смог найти актера, достаточно смелого, чтобы произнести со сцены столь резкие оскорбления в адрес могущественного Клеона, он сам надел маску и обратился со своими инвективами прямо к политику, который сидел в первом ряду среди зрителей. Однако Аристофан не ограничивался политическими мишенями. Он был готов высмеять кого угодно, даже собственную публику, если это могло вызвать смех. В одной из его комедий два персонажа обсуждают моральные качества различных групп афинян. "Кто такие адвокаты?" – "Педерасты". "А политики?" – "Педерасты". "А комедиографы?" – "Педерасты". "Ну а что ты думаешь о них?" – спрашивает один, указывая на зрительный зал. Ответ был краток и универсален: "Просто куча педерастов". Аристофан использовал смех и оскорбление как мощное оружие критики, не боясь переходить границы приличий и бросать вызов сильным мира сего.
Без слов и сквозь века: Жесты, снаряды и настенные послания
Оскорбить можно не только словом. Иногда жест, надпись на камне или даже форма боевого снаряда могли выразить презрение или ненависть не менее красноречиво. Эти невербальные и материальные формы оскорблений так же стары, как и само человечество, и встречаются в самых разных культурах и эпохах.
Пожалуй, самый известный и универсальный оскорбительный жест – это показ среднего пальца. Простое движение руки, не требующее слов, но понятное во многих культурах как выражение крайнего неодобрения и презрения. Но что именно означает этот жест и откуда он взялся? Чтобы понять это, нужно вернуться к его истокам в античности. Древнегреческие источники полны упоминаний этого жеста. Они называли его "катапигон" (katapygon), и это же слово использовалось как оскорбление в адрес мужчин, которых считали пассивными партнерами в гомосексуальных актах. Связь между пальцем и фаллосом была не только лингвистической: считалось, что вытянутый средний палец при согнутых остальных напоминает эрегированный пенис. Таким образом, показ этого жеста был прямым и грубым фаллическим оскорблением. Использование "пальца" в Древней Греции не было прерогативой только необразованной толпы. Знаменитый философ-киник Диоген Синопский, известный своим эпатажным поведением и презрением к условностям, регулярно использовал этот жест, чтобы выразить свое отношение к политикам, с которыми был не согласен. Он мог запросто показать средний палец Демосфену или другому уважаемому деятелю прямо во время публичного выступления. Римляне также считали этот жест крайне оскорбительным и называли его "digitus impudicus" – "бесстыдный" или "оскорбительный палец". Они, возможно, переняли его у германских племен. Существует легенда, что германцы приветствовали вторгшиеся на их земли римские легионы именно этим выразительным жестом, демонстрируя свое презрение к завоевателям. Так или иначе, средний палец как символ оскорбления прошел через века и дожил до наших дней, оставаясь одним из самых узнаваемых жестов нонконформизма и агрессии.
Представьте себе поле боя в античности. Воины сходятся в яростной схватке, лязгают мечи, свистят копья. И вдруг что-то с силой ударяет вас в тело. Если вам повезет, вас вынесут с поля боя и доставят к лекарю. Дрожащими руками он извлечет из вашей раны небольшой, деформированный кусочек свинца. Это не пуля из анахроничного ружья, а снаряд для пращи. Праща была грозным метательным оружием древности, способным наносить серьезные, часто смертельные раны. Но лекарь показывает вам извлеченный кусок свинца, и вы видите на нем… надпись! Что-то вроде: "Получи!", "Это тебе на десерт!", "Поймай!" или даже персональное послание вроде "Для задницы Октавия!". Да, древние греки и римляне додумались превратить метательные снаряды еще и в средство доставки оскорблений на расстоянии. Археологи находят множество таких свинцовых пуль для пращи с выцарапанными на них короткими язвительными фразами. Это был способ не только ранить врага физически, но и унизить его морально, показать свое презрение прямо в лицо смерти. Во время осады Перузии в 41 г. до н.э. войска Октавиана (будущего Августа) обстреливали город из пращей. Защитники города под командованием Луция Антония (брата Марка Антония) отвечали тем же. На некоторых свинцовых пулях, найденных позже и выпущенных со стороны осажденных, были обнаружены надписи, адресованные лично Октавиану: "Луцию Антонию плешивому!" или даже более фамильярное: "Ты, лысый, ты проиграл!". Трудно сказать, мог ли сам Октавиан прочитать эти послания, но сам факт их существования говорит о том, что война и оскорбление шли рука об руку.
Желание оставить свой след, выразить свое мнение или просто насолить кому-то проявлялось и в виде граффити. Стены домов, общественных зданий, гробниц – все это становилось холстом для анонимных (и не очень) авторов. Древний Рим, с его обилием каменных стен, не был исключением. Особенно много граффити сохранилось в Помпеях и Геркулануме, городах, погребенных под пеплом Везувия в 79 г. н.э. Эти надписи – бесценный источник информации о повседневной жизни, мыслях и чувствах простых римлян. Граффити использовались для самых разных целей. Кто-то оставлял отзывы о местных заведениях, например, в таверне: "Финансовый инспектор императора Нерона говорит, что эта еда – яд". Другой посетитель бара оставил такую рецензию на владельца: "Сколько же уловок ты используешь, чтобы обмануть, хозяин! Продаешь воду, а сам пьешь неразбавленное вино". Но гораздо чаще граффити носили личный, оскорбительный характер. На стенах Помпей можно найти надписи вроде: "Секунд любит спать с мальчиками" (намек на гомосексуальные связи), "Эпафра, ты лысый!", "Филерос – евнух!". Эти короткие, хлесткие фразы выставляли напоказ реальные или вымышленные недостатки и пороки конкретных людей. Иногда мишенью становились и фигуры власти. В Риме была найдена надпись, которой, возможно, посочувствовали бы многие и в наши дни: "Dominus est non gradus anus rodentum!" – что можно вольно перевести как "Начальник и крысиного зада не стоит!". Граффити были формой народного, часто анонимного протеста, способом выплеснуть накопившееся раздражение или просто поупражняться в остроумии за чужой счет.
Викинги, суровые воины и мореплаватели Северной Европы, также не были чужды искусству оскорбления. Они ценили не только физическую силу, но и остроумие, а их язык был богат терминами, способными уязвить противника. Однако со словами у викингов следовало быть осторожным. Необдуманное оскорбление, брошенное не тому человеку, могло привести к немедленной кровавой расправе или судебному разбирательству. По некоторым древнескандинавским сводам законов (например, исландскому "Серому Гусю"), обвинение другого мужчины в том, что он "рагр" (ragr), "стродинн" (stroðinn) или "сординн" (sorðinn), давало оскорбленному законное право убить обидчика на месте или вызвать его на поединок (хольмганг). Все эти три слова имели крайне уничижительное значение и относились к мужчине, которого считали женоподобным, пассивным в сексуальном плане, трусливым – одним словом, "немужественным". Это было самое страшное оскорбление для воина в обществе, где мужская честь и доблесть ценились превыше всего. Викинги также любили оставлять свои "автографы" в виде рунических надписей на камнях, стенах зданий и в гробницах. В знаменитой мегалитической гробнице Мейсхау на Оркнейских островах (Шотландия), которую викинги вскрыли в XII веке, они оставили множество рунических граффити. Среди них есть и вполне обычные, вроде "Бенедикт сделал этот крест", и хвастливые, и даже поэтические. Но есть и весьма язвительные. Например, насмешка над теми, кому приходилось низко нагибаться, чтобы войти в низкий коридор гробницы: "Многие женщины сюда вползали на коленях (или: пригибаясь), сколь бы знатными (или: напыщенными) особами они ни были". Эта надпись тонко унижает гордых посетительниц, напоминая им о необходимости склониться перед древностью и теснотой гробницы. Так что даже в суровом мире викингов находилось место для иронии и едкой насмешки.
Когда мудрецы теряют терпение: Философские поединки остроумия
Мы привыкли представлять себе античную философию как неспешное и благородное занятие, где почтенные мужи с длинными бородами ведут возвышенные беседы об абстрактных материях в тени портиков. Однако в действительности мир философии мог быть не менее конкурентным и жестоким, чем любая другая сфера человеческой деятельности. Великие мыслители древности были мастерами не только глубоких идей, но и убийственных острот и изощренных оскорблений. Особенно ярким примером такой "философской вражды" является противостояние двух знаменитых афинян IV века до н.э. – Платона и Диогена.
Платон, ученик Сократа, основатель Академии, был сторонником идеализма, верившим в существование высшего мира идей, или "форм", которые являются истинной реальностью, в то время как материальные вещи – лишь их бледные тени. Диоген Синопский, основатель кинизма, напротив, был радикальным материалистом, проповедовавшим аскетизм, презрение к условностям и жизнь "согласно природе" (часто весьма эпатажную – он жил в бочке, ходил босиком и публично справлял нужду). Между этими двумя антиподами шла непрекращающаяся словесная война.
Когда Диоген, тот самый любитель показывать средний палец, высмеивал платоновскую теорию идей, заявляя, что он видит конкретную чашу и стол, но не видит никаких абстрактных "чашности" и "стольности", Платон парировал с присущим ему интеллектуальным снобизмом: "Это и естественно, ведь глаза, которыми созерцают чашу и стол, у тебя есть; а вот ума, которым постигают 'стольность' и 'чашность', у тебя нет". Этим он тонко намекал на интеллектуальную ограниченность Диогена. Платону также приписывают знаменитую фразу о Диогене: "Это Сократ, сошедший с ума".
Диоген, в свою очередь, не оставался в долгу и отвечал Платону не только словами, но и действиями. Когда ему показали дорогие ковры, которыми Платон украсил свой дом, Диоген демонстративно вытер о них свои грязные ноги со словами: "Так я попираю гордыню Платона!". Этим он хотел показать презрение киника к роскоши и тщеславию академического философа.
Самый знаменитый эпизод их противостояния связан с попыткой Платона дать точное определение человека. Платон, любивший четкие дефиниции, предложил формулу: "Человек есть животное двуногое, без перьев". Услышав это, Диоген немедленно отреагировал. Он ощипал петуха, принес его в Академию Платона и, швырнув птицу перед философами, провозгласил: "Вот человек Платона!". Этот наглядный и издевательский жест поставил Платона в неловкое положение и заставил его поспешно внести уточнение в свое определение: "...и с широкими плоскими ногтями".
Эти "философские баталии" были не просто обменом колкостями. Они отражали глубокие идеологические разногласия, борьбу за умы учеников и влияние в интеллектуальной жизни Афин. Остроумие и оскорбление здесь были такими же инструментами философской полемики, как логика и риторика, демонстрируя, что даже самые возвышенные умы не чужды вполне земным страстям и сарказму.