Я выхватываю анализы грубо. Бумага измята, на ней печать санатория и несколько строк медицинского заключения. Да, беременность, 4 недели приблизительно. Сам факт сомнений не вызывает — она действительно беременна. Но где там хоть слово про бассейн? Глаза лихорадочно бегают по строкам. Нет, конечно, ничего такого. Лишь совет посетить гинеколога по месту жительства.
— И где тут про бассейн? — шиплю я, смяв справку в кулаке. Суставы белеют. Я смотрю ей прямо в глаза. Они широко распахнуты, текут слёзы. Жена всхлипывает, будто ей самой больно от этой лжи. Или от того, что я не верю.
— Ну, конечно там не написано... — шепчет она едва слышно. — Но это ведь очевидно, что не от... ну... я же тебе верна была. Я не могла... Я не стала бы...
Она обхватывает себя руками, словно замерзла, хотя в кухне душно. Я ощущаю, как пот струится у меня по виску. Закусываю губу так, что чувствую привкус крови. Предательство. В голове вспыхивает это слово алым, как неоновая вывеска в ночи. Неужели она правда... Да нет, ну не может быть! Может, правда какой-то дикий случай? Но нет, такого не бывает. Я не идиот, чёрт возьми.
— Знаешь, что я думаю? — спрашиваю я опасно спокойно, убирая смятый лист на стол. — Думаю, что ты мне врёшь. Нагло, в лицо, продолжая гнуть эту линию про бассейн. Ты серьезно надеешься, что я куплюсь на этот бред?
— Это не бред! — вскидывается она внезапно, даже топает ногой. В её глазах вспыхивает злость. — У тебя что, другие варианты есть?! Ты же был далеко, ты сам знаешь! Ты меня одну отправил, а теперь подозреваешь в чём-то ужасном!
Её слова жалят, потому что доля правды в них есть. Я действительно был далеко. Я постоянно бываю далеко — работа такая. Дальнобойщик. Мои маршруты — весь огромный континент. Я мотаюсь по трассам, пересекая часовые пояса, добывая нам на жизнь. И да, это я отправил её одну на этот чёртов курорт. Хотел как лучше...
Моя злость на секунду притупляется чувством вины. Чёрт. Может, она правда... нет, нет. Не бывает таких чудесных зачатий, даже если меня не было рядом несколько недель! У меня перед глазами встаёт картина: тёплый бассейн с минеральной водой, и вдруг из трубы выбрасывает... Я мотнул головою, прогоняя нелепый образ. Бред. Она просто не хочет признаться.
— Значит, других вариантов нет? — я прищуриваюсь. В голове пульсирует мысль: а вдруг... вдруг она пытается скрыть нечто страшное? — Оль, если тебя кто-то обидел, если... если над тобой там надругались, скажи мне прямо. Я же пойму... Я, может, смогу простить даже, если ты ни при чём была. Только не надо делать из меня идиота.
Она широко раскрывает глаза и смотрит на меня, как на сумасшедшего.
— Никто меня не обижал! Ты что, правда думаешь... — она осекается. — Нет! Нет, конечно нет. Просто... Я сама ничего не понимаю, вот поверь! Это как... как непорочное зачатие, ей-богу.
Сдавленно усмехаюсь: непорочное зачатие. Она еще и шутит так неумело? Или надеется на чудо из Библии? Это уже ни в какие ворота.
— Ах вот оно что... Святая Ольга, мать непорочно зачавшая в хлорированной воде, — я почти сплёвываю эти слова с ядовитой усмешкой. Чувствую, что ещё чуть-чуть — и сорвусь, начну кричать или, того хуже, плакать от бешенства. А при ней я плакать не собираюсь. Не дам ей увидеть мою слабость.
Оля всхлипывает громче. Кажется, мои слова её ранят, но мне уже всё равно.
— Ты мне не веришь... Совсем не веришь... — бормочет она, покачиваясь, будто в бреду. — Господи, за что мне это...
— А за что мне это, Оля? — резко перебиваю я. — Я горбатился, чтобы оплатить тебе эту поездку, думал, пусть жена отдохнёт, подлечится. А в итоге получаю... это.
Я машинально показываю рукой на её живот. Она прикрывает его ладонью, словно защищая. Этот жест меня добивает. Она уже принимает это дитя, лелеет его, а я... у меня перед глазами снова красная пелена. Это невыносимо.
— Я... я не хотела... — она плачет, слёзы текут по щекам. — Володя, любимый, ну прости... Нет, не то... Не знаю, как всё вышло...
Она путается в словах. Прости — за что прости? Если верить ей, прощать не за что, случайность же. А если не верить... тогда она оговорилась, сама того не понимая. Я цепляюсь за это.
— За что тебя простить, Оля? — спрашиваю холодно, глядя прямо ей в глаза. Она отводит взгляд, на долю секунды. — Ты ведь ничего плохого не сделала, так?
— Я... — она молчит, кусает губы, снова начинает: — Ничего! Ничего плохого! Просто... так случилось...
Опять эта пустая фраза. Я больше не могу. В груди всё кипит. Нужно проветрить голову, иначе я тут накричу или что похуже.
Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу в коридор, хлопнув кухонной дверью так, что стекло дребезжит. За спиной слышу её испуганный вскрик:
— Ты куда?!
Но я уже хватаю со стола в прихожей ключи от машины. Лишь бы прочь, на воздух. Иначе... Иначе я придушу кого-нибудь, будь я не я.
— Володя! — Оля выбегает вслед, хватает меня за локоть. — Не уходи, пожалуйста... Нам надо поговорить...
Я резко дергаю руку, высвобождаясь. На миг замечаю на запястье жены тонкий золотой браслет, которого раньше не видел. Откуда у неё это украшение? Я подарков таких не делал... Мелькает мысль, но я отгоняю: потом.
— Я выйду. И лучше мне сейчас побыть одному, — бросаю я, не оборачиваясь.
Оля всхлипывает у меня за спиной. Я выскакиваю на лестничную клетку и бегом спускаюсь вниз, через три ступени перескакивая. Сердце колотится, в ушах пульсирует кровь. Забеременела в бассейне. Чушь собачья.
Вылетаю на улицу, в серый московский двор, пахнущий пылью и бензином. Сгущаются сумерки, в окнах зажигается свет. Где-то кричат дети на площадке, но у меня перед глазами всё ещё стоит её лицо и эти слова. У подъезда, прислонившись лбом к холодному капоту своей видавшей виды "Газели", я пытаюсь прийти в себя.
Мне дурно. Как будто весь мир перевернулся. Измена — шепчет внутренний голос. Она тебе изменила. А я как дурак, сам её отправил, доверял... Но почему? И главное — с кем?! Кто этот ублюдок, благодаря которому моя жена теперь носит под сердцем ребёнка?
Я сжимаю кулаки, стучу ими по ржавому бамперу грузовичка. Металл глухо звонит, отдавая болью в суставах, но мне всё равно. Боль даже отрезвляет. Надо остыть и подумать. Просто подумать, трезво.
Поднять голову — а на балконе третьего этажа маячит её силуэт. Оля, наверно, смотрит, не сбегу ли я совсем. Увидев, что я заметил её, она отшатывается и скрывается в темноте квартиры.
Что ж, пусть подумает тоже.
В груди стынет комок — обида и гнев вперемешку. Я завожу мотор, и старенькая "Газель" вздрагивает, фыркая дымом из глушителя. Руль шершаво ложится в ладони. Выезжаю со двора, давя на газ. Куда ехать? Просто по кольцу, по улицам... Подальше на шоссе, где можно разогнаться и выплеснуть ярость.
Фары выхватывают из темноты знакомые дорожные знаки. Ночной город равнодушно обнимает меня неоном рекламы. А внутри всё кричит: Она предала меня. И я не успокоюсь, пока не узнаю всю правду, какой бы мерзкой она ни была. Читать далее...