Чернила стекали по лицу судьи и капали на белоснежный воротник. В парламентской зале пахло сургучом. Оливер Кромвель, багровый от ярости, тряс перед носом несговорчивого парламентария смертным приговором королю:
— Подпишешь, трус!
Судья схватил чернильницу и плеснул в ответ. Теперь уже двое бегали по залу с синими лицами — будущий правитель Англии и человек, которого он заставлял подписать приговор монарху.
Так начинался 1649 год. Год, когда топор палача навсегда изменил английскую историю.
Молитва и шпага
В доме отца Кромвеля даже серебряные ложки подавали к столу только по большим праздникам. Старый пуританин презирал роскошь. За ужином он читал Библию и учил детей экономить каждый пенни.
А в особняке дяди Оливера гремели балы. Охотничьи рога будили округу на рассвете, гончие рвались с поводков, дамы в шёлковых платьях смеялись над сальными шутками кавалеров. Однажды сюда пожаловал сам король.
Юный Оливер смотрел на эти два мира, и душа его разрывалась. Отец вставал до зари молиться. Дядя встречал рассвет с бокалом вина и очередной красоткой.
В Лондоне молодой Кромвель выбрал свой путь. Таверна "Золотой лев" знала его как завсегдатая. Шпага сверкала чаще, чем страницы законов, которые он якобы приехал изучать.
— Эй, хозяин! — рычал подвыпивший Оливер. — Ещё эля! И прикажи этому флейтисту играть веселее!
Трактирщики прятали дочерей, когда пьяный студент-юрист начинал читать стихи. Слишком часто поэзия заканчивалась дракой.
Но однажды утром Кромвель проснулся на полу таверны и увидел своё отражение в луже эля. Опухшее лицо, порванный камзол, засохшая кровь на манжете. В памяти всплыло отцовское лицо, склонённое над Библией.
Через месяц он вернулся в родовое поместье. Надел простой чёрный камзол. Занялся хозяйством. По вечерам читал Священное Писание.
Соседи судачили:
— Неужто тот самый буян?
— Да-да, тот самый. Теперь вот проповеди читает.
А в Лондоне собирался парламент. Вчерашний кутила отправился туда представлять свой округ. В его седельной сумке лежали Библия и шпага — два символа, определившие его судьбу.
В парламенте Кромвель быстро понял, что одной Библии мало. Когда король Карл распустил непокорных депутатов и начал собирать армию, пришло время достать из ножен старую шпагу.
Армия святых
Пороховой дым стелился над полем первой битвы. Кавалерия роялистов смяла ряды парламентского войска, как траву. Необученные ополченцы бежали, побросав мушкеты.
Только отряд Кромвеля держался особняком. Его всадники не носили золочёных шпор и шёлковых перевязей. Простые кожаные колеты, тяжёлые палаши, потёртые сёдла. И глаза, горящие странным огнём.
— Кто эти люди? — спросил принц Руперт, глядя в подзорную трубу.
— Фермеры и ремесленники, ваше высочество. Пуритане.
— Почему они не бегут?
— Говорят, каждое утро читают Библию и поют псалмы.
Принц усмехнулся. Но смех застыл на его губах, когда "фермеры" вдруг запели. Низкие голоса разносились над полем: "Восстань, Господь, в гневе Твоём..."
А потом эти молящиеся безумцы ринулись в атаку.
Их называли "железнобокими" за стойкость в бою и несгибаемую веру. Кромвель создал армию нового типа. Не наёмников, сражающихся за золото. Не дворян, бьющихся за честь рода. Его солдаты шли в бой за идею.
Священники с саблями на поясе проповедовали в строю. За ругань назначался штраф. За пьянство наказывали плетьми. За мародёрство светила виселица. Солдаты чистили оружие и учили наизусть псалмы.
— Они не похожи на обычных вояк, — докладывали королевские шпионы. — Не буянят, не гоняются за юбками. Маршируют и молятся.
Принц Руперт больше не смеялся. Его блестящая кавалерия раз за разом разбивалась о строй "железнобоких", как волна о скалы. А Кромвель после каждой победы преклонял колени:
— Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даруй славу.
Слава росла. Как и влияние командира "железнобоких". Теперь уже не только солдаты, но и парламентарии прислушивались к каждому его слову.
А потом в руки парламента попал сам король. Шотландцы продали Карла за четыреста тысяч фунтов, как когда-то Иуда продал Христа за тридцать сребреников. Но что делать с венценосным пленником?
Цареубийца
В зале парламента судьи листали бумаги дрожащими пальцами. На скамье подсудимых сидел король в чёрном бархатном камзоле, с серебряной булавкой в кружевном воротнике.
Кромвель разложил на столе перехваченные письма. Карл просил помощи у французов. Звал иностранные войска в Англию. Слова на пожелтевших страницах жгли глаза, как порох.
Толпа за окнами парламента ревела: "Казнить!" Но судьи медлили. Одно дело воевать с королём, и совсем другое отправить помазанника божьего на плаху.
Кромвель смотрел на монарха, вспоминая балы в дядином поместье. Тот же надменный взгляд. Та же уверенность в своём божественном праве. Ничему не научили годы войны.
Чернила капали на приговор. Подписи ложились одна за другой. Некоторых судей приходилось заставлять силой.
Тридцатого января 1649 года топор палача опустился на шею Карла Стюарта. В этот миг Англия изменилась навсегда. Как и сам Кромвель.
Он стоял у окна, глядя на обезглавленное тело короля. На площади пели псалмы. Но в голове звучал другой голос — голос власти, зовущий подняться на вершину.
Бремя власти
Республика родилась в крови. Но кровь не хотела останавливаться. Из Ирландии приходили вести: там собирают армию сторонники принца Карла, наследника казнённого короля.
Кромвель повёл войска через море. "Железнобокие" ступили на ирландский берег псалмопевцами, а покинули его палачами. Города горели. Священники-пуритане уже не говорили о милосердии.
— Так повелел Господь с амаликитянами, — шептал Кромвель, глядя на пепелища. — Ни один не должен уйти.
В Лондоне тем временем парламент погряз в раздорах. Вчерашние борцы с тиранией обвешались титулами. Набивали карманы золотом. Делили земли и должности.
Кромвель вернулся в столицу во главе победоносной армии. Вошёл в зал заседаний. Его ботинки, на которых была ирландская грязь, оставляли следы на ковре.
Час он слушал пустословие депутатов. Потом встал:
— Я положу конец вашей болтовне.
Мушкетёры вывели парламентариев на улицу. На следующий день Кромвель занял покои в королевском дворце. Те самые, где когда-то жил казнённый Карл.
Золотая клетка закрылась за победителем. Богатство, о котором он когда-то и не мечтал. Власть, о которой не просил. И одиночество человека, загнавшего себя на вершину.
Расплата
В королевских покоях уже несколько дней пахло лекарствами. Кромвель метался в жару. Гобелены на стенах оживали в лихорадочном бреду: казнённый король грозил пальцем, сожжённые ирландские города поднимались из пепла.
Лорд-протектор Англии правил страной из постели. Шведская королева слала восторженные письма. Французский монарх называл "братом". А старые соратники один за другим отворачивались, слишком много крови пролито.
Последним ударом стала смерть любимой дочери Элизабет. Кромвель, поседевший и сгорбленный, заперся в кабинете с Библией:
— Почему, Господи? За что?
Третьего сентября 1658 года разразилась буря. Ветер срывал черепицу с крыш, ломал деревья в королевском саду. В этот день сердце Кромвеля остановилось.
Но смерть не принесла покоя. Через два года вернулись Стюарты. Тело лорда-протектора вытащили из могилы. Палач, который когда-то казнил короля, поднял в очередной раз топор. Голову водрузили на шест над Вестминстером.
Череп переходил из рук в руки. Это был трофей коллекционеров, свидетель эпохи. И только в 1960 году останки наконец обрели покой в часовне Кембриджа.
Англичане до сих пор не знают, как относиться к человеку, убившему короля и ставшему королём. Как к тирану, боровшемуся с тиранией или как к фанатику, создавшему современную армию.
На его памятнике можно было бы написать: "Здесь лежит человек, хотевший построить царство Божье на земле. И создавший ад".