Я его, дура, ждала. Неделю. Даже ноги побрила — два раза! А Лёшик всё не ехал. Сначала писал: «Скоро буду, зайка», потом просто «занят», а потом и вовсе пропал.
А у меня в голове тараканы начали лезгинку танцевать. Ну сколько можно терпеть? И тут, как назло, Колька объявился.
— Настюха, — стоит у калитки, чешет пузо через майку, — самогон свежий, хочешь?
А я и не отказалась.
Про Кольку всё село знает. Пьёт, как трактор солярку, но как напьётся — поёт и баб тискать начинает. А на сеновале у него своя магия. Вон Манька-почтальонша до сих пор шепелявит после «одной ночи с Колькой».
Короче, закрутилась у нас с ним канитель. Самогон, куры под лавкой, свинья в коридоре, страсть до потолка. Аж люстра упала. Хорошо, что из пластиковых стаканчиков пили.
Через месяц мы уже поросёнка резали. Колька орёт на всю деревню:
— Настюха! Держи посудину поближе! Сейчас потечёт!
Я держу. А тут с дороги гудок. Гляжу — иномарка. Лакированная. Из неё Лёшик вылезает. В костюме. С букетом, как из передачи «Давай поженимся».
— Настя! Любимая! Я решил! Жениться хочу! На тебе!
А я стою в фартуке, руки по локоть в крови, рядом Колька — рожа красная, сам в поросячьих кишках, хихикает:
— Ой, гляди, жених пришёл.
А Лёшик смотрит. Цветы вялнут. А у меня на губе — пятно. То ли кровь, то ли кетчуп. Я плюнула под ноги:
— Поздно, Лёшик. Колька уже загулял по моим внутренностям. А ты — пропал.
— Настя... — Лёшик шепчет, — я ради с престижной работы ушел. Всё бросил.
— А я — поросёнка, — отвечаю ему, — всё, Лёшик, поезд ушёл. Иди, расскажи в своём городе, как Настю потерял.
Он сел в машину и уехал. А я с Колькой вернулась дорезать свинью. Праздник же намечался.