Деревенский парень с глазами, как мокрый асфальт после дождя. Алексей. На втором свидании принес банку соленых огурцов своей мамы: «Это тебе, городская, попробуй настоящей еды». Смеялась тогда, закатывая глаза, а через год уже примеряла фату в ЗАГСе. Он переехал в мою трешку в центре, где вместо икон на стене висели постеры с выставок современного искусства. «У тебя тут как в музее», — говорил, щелкая выключателем, будто боялся разбудить призраков.
Он уезжал каждую пятницу вечером, словно студент на каникулы. Рюкзак с банками тушенки, вязаные носки для матери . Платформа метро превращалась в границу между мирами: его пальцы, еще пахнущие моим кофе, выпускали мою руку, чтобы схватиться за поручень электрички. «Я в воскресенье к ужину», — целовал в щеку, уже наполовину там, среди березовых полей и грядок с картошкой.
Первые месяцы я смеялась над его деревенским календарем: «Ты как белка, запасы везешь?» Он привозил обратно грязь под ногтями, истории о том, как мать ругала кур, несущихся «в чужих гнездах», и этот странный блеск в глазах — будто 30-летний мужчина на миг снова становился мальчишкой, который прячет в сарае сломанный велосипед.
К лету ритуал оброс деталями. По утрам в субботу мне приходили смс: фото огурцов, залитых рассолом, с подписью «Мама говорит, без тебя скучно». Я отмалчивалась, стирая с экрана капли латте. В воскресенье он возвращался с картофельными очистками в карманах джинс и раздражением, которое прятал за шутками: «Ты бы видела, как Глашка наша теленка родила! Ты ведь любишь животных?»
Он родился в ноябре, когда земля пахнет прелой картошкой и дымом печей. Его мать приехав на день рождения сына привезла с собой чемодан, набитый банками с мочеными яблоками и вязаными носками. «Сыночек, ты ж как дохлик городской стал, — щипала ему щеки на пороге, — сейчас мама тебя подлечит». Взгляд на меня — как нож для разделки рыбы: «А ты, невестка, чайку с малиной поставь. У вас тут, поди, даже самовара нет?»
Клиника была лишь прикрытием. Вместо больниц Любовь Петровна маршировала по нашей квартире, как главврач в халате с вышитыми петухами. «В холодильнике плесень! — объявила на второй день, вышвыривая мой соевый соус в мусорку. — Это от ваших китайских штучек. Вот сало в бумаге — вот это правильно!»
В четверг разбудил запах дегтя. В ванной, на моих полотенцах Frette, она парила ноги Алексею в тазу с березовым листом. «От малокровия, — шипела, как шаманка над котлом, — а то он у тебя синий, как твои эти стены». Я молча смотрела, как мой муж, крепкий IT-шник, съеживается в кресле, покорно подставляя пятки под ее мозолистые руки.
К пятнице «лечение» достигло апогея. На кухонном столе, рядом с моим ноутбуком, стояли банки с пиявками — «От давления, сынок, лучше твоих таблеток». Когда я попросила убрать эту мерзость, она хлопнула ладонью по столу: «А ну не балуй! Ты ж ему ребенка родить не можешь, так хоть здоровьем займись!» Воздух застыл, как желе. Алексей, режущий торт с надписью «35 лет», уронил нож.
Субботний скандал случился в 6 утра. Любовь Петровна, найдя в шкафу мое белье с кружевами, решила его «продезинфицировать». В раковине, среди картофельных очистков, плавали мои черные бюстгальтеры. «Стыдоба! — кричала она, размахивая щеткой для унитаза. — У порядочных женщин всё просто — хлопок и без этих хвостов!»
Я взорвалась. Выбежала в чем была — в его старой футболке — и выкинула в окно ее мешок с сушеными травами. «Ваши пиявки — на помойке! Хотите лечить? Вот вам пациент!» — ткнула пальцем в Алексея, который стоял, прижимая к груди подарок от матери — термос с гравировкой «Самому лучшему сыну».
Она приехала с тыквой. Не просто так, а «сортовая, с нашего огорода». Вручила мне, как эстафетную палочку: «Вари сыну юшку. В его-то годы мужик должен ложкой об стол стучать, а не твои суши жевать». Алексей, разгружающий сумки с консервами из багажника, засмеялся: «Мама, она даже борщ путает с гаспачо». Смешок его прозвучал как приговор.
На следующий день устроила мастер-класс на моей кухне. Выставила кастрюли в ряд, как солдат на парад. «Смотри, городская: лук — кубиками, морковь — соломкой. Нет, что ты как держишь нож?! Видимо, ручки твои только на клавиатуре стучать годны». Она хватала мою ладонь, вкладывая в нее лезвие с налипшей петрушкой. Ее пальцы, шершавые как наждак, оставляли на моей коже следы, которые потом не отмывались.
Когда я выронила картофелину в мойку, она ахнула, будто я уронила новорожденного: «Сынок, иди покажи ей, как чистить! Ты ж у меня с пяти лет у печки вертелся». Алексей, краснея, встал между нами: «Мама, ну хватит...». Но она уже толкала его ко мне, суя в руки овощечистку: «Да чего ты, Лёшенька, стесняешься? Ты у меня золотые руки!»
К вечеру суп превратился в оружие. «Это что за бурда? — завопила Любовь Петровна, тыча ложкой в мою попытку бульона. — Вон, жира-то нет! Мужику силы где брать?» Она выхватила кастрюлю, плеснув мне на босую ногу кипятком. Алексей бросился за мазью, а она, пока я шипела от боли, уже шинковала сало: «Вот видишь, сынок, самому приходится. Ну какая из нее хозяйка?»
В пятницу пришли гости — ее дальняя родственница с дочкой-стоматологом из райцентра. «Ой, а где же ваша столичная кухня? — кокетничала гостья, разглядывая мои фарфоровые тарелки. Любовь Петровна фыркнула, ставя на стол кастрюлю с ее «правильным» супом: «Да тут готовить некому. Моя невестка даже пельмени варить не умеет — покупает эти ваши полуфабри... полуфабриляты!»
Алексей потупился, подливая себе бульона. Я вцепилась в край стола: «А что, Лена из деревни тоже пельмени лепит?» Тишина грохнула, как крышка от кастрюли. Гостья закашлялась, дочка-стоматолог уронила вилку. Любовь Петровна вскочила, обливая скатерть борщом: «Ах ты дрянь! Да как ты смеешь сына моего...»
Скандал перерос в фарс. Она швырнула в меня половником, я отбивалась книгой по феминизму («Ишь, библию свою языческую!»). Алексей орал, что мы обе сошли с ума, а гостья в ужасе крестилась. В итоге — разбитая хрустальная ваза (ее подарок на свадьбу), мой хриплый вопль «Убирайся к своей Ленке!» и его, Алексея, удар кулаком по стене, после которого осыпалась штукатурка с постером Фриды Кало.
Она уехала в воскресенье, оставив в микроволновке «целебный» пирог с луком и печенью. Алексей молчал весь вечер, а потом спросил, разглядывая след от пиявки на руке: «Может, правда попробовать ее методы? Мама ведь желает добра...» Уезжала она с триумфом. Вместо «до свидания» сунула мне конверт с рецептом супа: «Научись, а то замуж вдруг еще раз за кого-нибудь выйдешь замуж». Алексей молчал всю дорогу до вокзала, а вернувшись, заперся в ванной. Когда я вломилась туда, увидела, как он сидит в пустой ванне, обняв колени, а на кране болтается ее платок — «чтобы воду не зря лить».
Теперь по вечерам он ужинает в гостиной, громко хлебая из маминой кастрюли. Я готовлю рамен с трюфельным маслом, который он называет «блевотной жижей». Сегодня нашла в мусоре ее рецепт — разорванный, со следами жира. Собрала кусочки, как археолог осколки вазы. Интересно, если склеить, получится инструкция по спасению брака или реквием по любви, которую загубил чей-то «правильный» бульон?
Сейчас в нашей спальне пахнет аптекой и молчанием. На тумбочке — два термометра: электронный мой и ртутный ее. Интересно, какой из них врет? Когда он спит, я крадусь на кухню и ем тайком успокоительное, которое она назвала «дьявольскими конфетами». Иногда кажется, что настоящая болезнь не у него, а у нас — мы заражаем друг друга чужими ожиданиями, как вирусом. А Любовь Петровна где-то там, в деревне, ставит на наш портрет свечку «За здравие» и учит Ленку правильно парить ноги.