1.
Третий день уже сидел Алешка у водяного в Краснокутском болоте. Водяной за последние сорок лет лица нормального не видел, и говорить почти разучился. Алешка для него был как пряник, с неба уроненный.
Угощал по-царски. Рыбы икру метали по щелчку пальцами прямо в миску, и уже слабосоленую. Лягушачий хор не затыкался ни на минуту. Две немолодые русалки вертели бедрами обворожительно.
Самогон водяной брал у мельника. Первач. Из пророщеной пшеницы. В общем развлекал и расхолаживал буяна, как только мог. А Алешке нужно было быть в тонусе.
Он на Мельникову дочку нацелился, Татьянку. Мельница была колхозная, и мельник руководил ей уже лет двадцать. Татьянкино детство все здесь прошло, возле запруды. При мельнике уже и динамо прицепили к колесу, чтобы пусть летом, пока не замёрзла речка, помаленьку лишнего электричества колхозу добавляло. За динамо тоже мельник следил, только если что серьезное ломалось, звал электрика из колхоза. Татьянка в городе уже училась, у отца на каникулах была.
Вроде бы и договорились до всего, но Татьянка : " А батя? А если? А батя как? " В общем третий день душу тянула. Татьянка рослая была, почти с Алешку. Русая коса в руку толщиной, глазища зеленые, бесноватые. Пропадал Алешка на болоте возле мельницы.
Водяной пыхтел, отдувался, тряс животом, бегал вокруг него, не знал чем еще дорогого гостя развлечь. Водяной, Данила Силыч дороден был, может быть чересчур даже. Хитрованом не выглядел. Но чувствовалось, то что держит, держит крепко. Хозяин. Борода, усы, волосы длинные цветом были серо-зеленые, как осока под солнцем. И того же цвета ясные, не привыкшие прятать взгляд, глаза.
Татьянка с горбатой приживалкой записку прислала. Алешка самогон отодвинул в сторону, морс клюквенный в кружку налил.
- Хозяин, - это к водяному, - где тут у вас две березы?
- А вот, отселе видать. Верхушки вона.
- Понял.
- Пойдешь что ли?
- Конечно пойду.
- Ну вы буяны, ваше дело такое...
Водяной был из старых, еще Петра царя помнящих. За теплым местом особо не гнался, сидел в болоте Краснокутском уже лет двести, и другой жизни себе не мыслил. Все у него налажено было, все шло по накатанному.
Алешка в жизнь его размеренную ворвался метеором. Но то и ценно было. Все ж не как обычно. Все новое.
К полуночи добрался Алешка до двух берез. И услышал уже как тихо, аккуратно Татьянка по тропинке идет. Слишком аккуратно. Чуйку включил свою Алешка : вот он, мельник, от берез метров десять, за стогом сена прошлогодним.
- Не, - подумал Алешка, - меня на эту ерунду не купишь. И наслал на мельника сон- полусон. Вроде бы и соображает он, вроде бы и не спит, а сделать не может ничего, и сказать не может. Губы, как резиновые.
Пришла Татьянка. Вся в чистом, в белом. Невеста прямо. А сама оглядывается: Батя здесь? И как- то перехотел Алешка, на нее глядя. Мог, да не стал. Шлепнул по хорошенькой круглой попке: " Иди домой, - сказал, да батю возле стога забери". Пошел обратно, туда, где водяной среди осоки столы расставил, его ждал.
2.
По дороге наткнулся почти на прохожего. Сидел тот на кочке, кафтан серебром расшитый, нараспашку, сабля в богатых ножнах, сапоги - сафьян. Прохожий поздоровался. Алешка кивнул молча, не в настроении был. Но предложил все же : Пойдем, закусим.
- Пойдем, легко согласился незнакомец. Шли рядом.
- Давай познакомимся, хоть.
- Иван царевич.
- Алешка Буян.
- Человек, вроде?
- Не, нечисть.
- А ты?
- Я вообще герой литературный, персонаж по-научному.
- Самогон пьешь?
- Ага.
- Ну пойдем, посидим.
Водяной настороженно отнесся:
- Который год этого вижу, бродит вокруг болота моего.
- Четвертый год. Ты, болотный, пойми, я ведь не со злом.
Выпили, посидели. И водяной и Алешка ждали.
Иван царевич странно оглянулся вокруг, ладонью смял лицо, черной щетиной затянутое, улыбнулся вдруг. Хорошо улыбнулся, светло. Вообще Иван на цыгана здорово смахивал, черный, как головешка, лишь глаза посветлее, подобрее, что ли. Погасил улыбку, заговорил: " В общем как оно получилось...
И пока рассказывал он, сидел Алешка с закрытыми глазами, словно кино смотрел.
Безветренно. Жаркая хмарь. И зудящий звук комариной молитвы: " Прийди, родной, ждем... ".
Сапоги полны воды болотной. Сафьян не резина. Кожа есть кожа. Но, дошел почти. Вот и кувшинки лист, и три камышины заветные. Но цапля, она откуда? Прихватив длинным клювом за зеленую ляжку, подбросила в воздух, поймала уже с головы, и в себя протолкнула. Только корона маленькая, золотая, нес"едобная, осталась на кувшинковом листе, да стрела, в ближнюю кочку попавшая. И че? Дальше как? Стоял, а ноги дальше уходили в податливую почву. Выбирайся, после будешь думать, теперь не до того.
- Вылетел? - Алешка глаза открыл.
- Да, вылетел. Четвертый год уже.
- И замену нашли?
- Конечно. Там очередь такая... Если б ты знал, сколько сказок про Ивана царевича, которые из теперешних никто не слышал и не читал. А Иваны стоят в затылок друг другу, бухтят, в книжку хотят.
- А ты вылетел?
- Я да. А что сделаешь?
- Цаплю бы подстрелил.
- И дальше?
- Да, задачка.
Такое бывало. Редко, но бывало. То лису кто на воротник подстрелит, и катается колобок по лесу, не зная, куда и приткнуться ему нес"еденному. То щуку кто выловит раньше Емели. И сидит он над прорубью дурак дураком. Но как-то заменялось, замещалось все потихоньку, и сказка дальше двигалась. Для читателей и незаметно было.
- Ты сам-то чего хочешь?
- Да мне бы в сказку вернуться. Я здесь, как не в себе. Вчера деревней шел, в кафтане этом, с саблей, так ребятишки за мной бежали до самой околицы : " Цирк приехал. " Шут я им? Скоморох?
- Сейчас, - Алешка в сторону водяного отвел,: Данила Силыч, ты ж у себя в хозяйстве все знаешь. Как с царевной лягушкой случилось?
Водяной присел на лавку, руки на живот положил:
- Короче, не моя это цапля.
- А чья?
- Да не знаю, мало ли болот вокруг? Да и в цапле дело?
- Понятно, что не в цапле. А все же, можно его обратно вернуть?
- Вернуть можно, конечно, но царевна лягушка нужна. А у меня пусто пока. Оно ж как получается: редко-редко изо всей лягушачьей икры, которой на добром болоте по весне - ведрами, раз в сто лет, а то и реже, появляется одна жемчужная икринка. И тут нужно не проворонить ее, сберечь, чтоб не пропала, чтоб не сожрал кто. Я слежу все время, но говорю же, пусто пока.
А и другое: сейчас Ивана царевича только из книжки можно ждать. Раньше они так водились. Время такое настало: и вырастет царевна, сидит этак, квакает до старости, а стрелу некому на лук наложить.
- Так и что делать?
- Ну на моем болоте не свет клином. Вон их вокруг сколько: Тихое, Гиблое, Горелое.
- Во, воспрянул Буян, а мне и в голову не шло.
- Да, ближе ко мне Горелое, но если уж считать где водяной путевый, тогда Тихое. Там пан Прокоп крепко хозяевует. Все у него по уму.
- А почему пан?
- Так его с Польши откуда- то в старые времена подземными водами принесло. То и имена у него. И говорит странно.
- Иван, - Алешка царевича потормошил, : тебе враз нужно с этого болота царевну, или тебе разницы нет?
- Да какая разница, лишь бы царевна, лишь бы лягушка, - последние слова произнес он тихо, тоскливо как-то.
- Ничего, все по-хорошему будет, а Данила Силыч?
- Сыщем я думаю, почему нет? Я сейчас пану Прокопу письмишко сочиню, да вскорости и знать будем, как у него с царевной.
Призвал Данила Силыч самую старую свою гадюку болотную. Приползла. Метра два, не меньше. Глаза бельмами, и вся , как мохом белесым поросла. Поклонилась, пошипела маленько.
- Ты, вот что, старая, письмо нужно снести на Тихое болото. Да скоро. Да ответ принесть. К спеху мне.
Та опять пошипела, мол поняла все.
- И внуков никаких не посылай. Сама. Письмо важное. Да ты год будешь, старая, ползти. Обращу я тебя.
В бельмастых глазах гадюки страх и тоска мелькнули, но склонила покорно башку замшелую: " Обращ-щ-щай".
Водяной плюнул, дунул, животом потряс, и вот, вместо змеи тонконогая, худая, в выляневшую холстину одетая, с длинным ехидным носом и глазами сорочьими - кикимора.
- Так то лучше, в этом виде ты вмиг доскачешь.
- Не люблю я это, ногами перебирать.
- Поговори еще. Вот письмо. Давай туда-обратно мигом.
Водяной подал обычный конверт, запечатанный, и даже с маркой наклееной.
Алешка глянул на марку, знакомое что-то, Павелецкий вокзал. Вздохнул. Но встряхнулся. Не ко времени вспоминать.
Кикимора умелась.
- А чего ты настоящую не послал?
- Перевелись они у меня,- об"яснил водяной,: да и хрен с ними. Пустые существа, никчемушние.
- А как это перевелись?
- Ну ты знаешь, характер у них такой, что не выдерживает и болото даже. Десять раз пройдет кикимора трясиной, все вокруг проклиная, а на одиннадцатый затянет ее, засосет. Там глубоко, где торф, где холод промозглый, она сущность и потеряет. Перевелись, короче.
Вернулась кикимора к обеду. Пирующие и подремать успели, и с устатку чаю выпили на листе брусничном. Русалок спать отпустили, лягух подкормиться.
Водяной долго ответ читал, шевелил толстыми губами, ухмылялся в бороду. После хлопнул царевича по плечу: " Ну, свезло тебе. Есть царевна у Прокопа. Отдает. ,- и, к кикиморе уже: видела ее?
- Видела, хозяин. Ох хороша. Пламень, а не девка. Хозяин, обрати меня в привычное, надоели ходули эти.
- Ладно, - водяной пальцами щелкнул,- спасибо за службу, старая, ползи к себе. Ну что делать будем? Мне с болота отлучаться нельзя. Дальше вы сами.
- А сколько отсюда до Тихого этого топать,- Алешка спросил.
- Да рядом, верст восемь будет. Каменную пустошь знаешь?
- Это где Шмыгонос?
- Ну да.
- Знаю, конечно.
- Вот на нее и правьте. А оттуда до Тихого рукой подать.
Собираться долго не стали, сразу и пошли. Иван молчал все больше.
- А тебе все равно какая она? Без разницы совсем?
- Да из них любая красавица. Мне бы только в книжку обратно.
- По расчету, значит?
- Ну, считай что так. А там видно будет. Вообще, царевна это конечно... Но вот у нас во дворце повариха есть, Катюха. Вот это, я тебе скажу!
"Да,- думал Алешка: идут двое, Буян-нечистик и Иван царевич сказочный, ну и о чем говорят? О бабах, конечно. Не о рыбалке же.
- Я вот прошлый раз с рыбалки пришел, - продолжал Иван.
Алешка усмехнулся:
- Ну?
- Пришел значит на кухню улов отдать. В общем, не до рыбы было.
Алешка улыбался все. Дошли за разговором до каменной пустоши.
Хозяина пустоши, пустырника звали Иван Африканович. И жил он на пустоши каменной испокон веков. Сам уже, пожалуй, и не помнит, когда заселился.
Пустошь эта древняя, еще ледником обкатана была, потому и в земле здесь камень на камне, булыжник на булыжнике, и росла между ними всякая сорная трава, от пырея до конопли.
В хорошие годы бурьяны такие стояли, что всадника скрывали с головой. Птицы водилось - пропасть, ну и зверья, от лис и мельче, хорьки, мыши, землеройки, иногда из соседнего леска забегали зайцы.
Кто только не пробовал распахивать пустошь. И в старые времена сохой, плугом на конной тяге, и потом трактором. Пообломают сельхозинвентарь, перематерятся, и опять стоит пустошь. Зреют под солнцем травы, полные суетливой жизни и диких степных запахов. Где-то по центру торчал на пустоши холмик песчаный. Под ним пустырник и выкопал себе землянку. Трехкомнатную. Стол завел, лавки, кладовую, подпол. Обжился, короче. Одно докучало ему здорово: годов шестьдесят уже, как занесло к нему на пустошь амброзии семена. И пошла она душить местные травы. Боролся с ней Африканыч, как мог, но не поборол. А она его поборола.
Как зацветет дрянь заморская, у пустырника и чих, и сопли, и глаза слезятся. Хоть с пустоши беги. Вот из-за амброзии и кличку ему нечисть местная дала - Шмыгонос. Африканыч этой клички не любил, считал за обиду, да и редко кто в глаза его так называл, за глаза, правда, многие, почитай что все. Так и говорили: " На пустоши, у Шмыгоноса. "
Пустырник Шмыгонос вышел им навстречу, раздвинув мощные стебли лебеды. Был пустырник невысок, но крепок. Борода с проседью, лопатой. Глаза спокойные, больше в себя погруженные, чем в мир. Нос пуговкой. Волосы надо лбом ремешком подвязаны.
- Здорово, страннички.
- И тебе привет, Иван Африканович,- откликнулся Алешка. Царевич поклонился молча. Посидели в землянке у Шмыгоноса, кваску холодного попили с дороги.
Порешили, что на болото Алешке идти, а Ивану здесь ждать, что из посольства выгорит. С бугра песчаного все Тихое болото как на ладони было. Рядом совсем. Пошел буян.
У болота Алешку ждали уже. В камышах караулила выпь, подать сигнал. Замычала басом. Но не так как-то замычала. " Вот он, польский акцент, "- про себя Алешка подумал.
Вышел встречать его сам. Пан Прокопий. В теле, но не пузат. Кафтан на нем с иголочки, пуговицы золотые. Подбородок брит, а усы и бакенбарды ржаво зеленые. На голове - ни волоска, где ни плешь, там побрито. И нижняя губа чуть оттопырена.
- Чистый шляхтич,- Буян подумал.
- Доброму гостю - почет от нас,- склонил голову пан Прокопий.
Алешка тоже поклонился, начал в том смысле, что у вас товар, у нас купец...
Да прервал его водяной: Знаю, все знаю. Пойдем товар смотреть.
У болота три ивы плакучие. Под ними в тени стол накрытый. У стола, с хлебом-солью на резном подносе красавица в платье зеленой парчи. Почему-то ожидал Алешка, что царевна лягушка светлая будет, голубоглазая. А тут, когда отломил он от каравая и в соль макнул, поднялись на него глаза из черного в фиолет, густые брови, гордо сломанные к переносью, аспидно черная коса. Полные губы. Такими хорошо ягоду есть и целоваться, лучше одновременно. У Алешки аж в башке зашумело, но взял себя в руки.
- Как вам наша Ядвига? - спросил пан Прокоп.
- Не бывает краше,- искренне Алешка сказал.
Водяной довольный в ржавые усы заулыбался, приобнял и к столу повел. Сидели, впрочем, недолго. Пан Прокопий решил, что затягивать нечего. Перед гостем извинился, сказал, что приготовить нужно многое. И Ядвигу отослал куда- то.
Ядвига напугана была. Мало того, что Алешка понравился ей, этому удивляться не приходилась. Но всю жизнь ведь прожила царевна среди нечисти, водяной, русалки, кикиморы. И Алешка казался ей своим, близким.
А тот другой, от которого должна была просвистеть роковая стрела, пришелец из чужого, неизвестного, страшного в своей обширности, мира, он был непонятен Ядвиге, а значит и опасен.
Пока пан Прокоп с бригадой цапель ( Алешка давно уже смекнул, что цапля на Краснокутском болоте прокоповская была, и неслучайная, но молчал, ни к чему это было сейчас проговаривать.) так вот, пока Прокоп с цаплями выбирал место для стрелы, определял лист, на котором сидеть Ядвиге, учитывал силу ветра, и как свет солнечный упадет, Алешка под ивой на мягком бугорке задремал маленько. Снилась ему Татьянка, что убежала от бати, и обняла Алешку крепко, сладко, только почему-то тиной от нее попахивало. Проснулся. Обнимала его Ядвига.
И не просто обнимала, а грудью прижалась, ногами обвила, и в лицо дышала жарко, запаленно.
Знал Алешка - нельзя. Должен Ивану в целости доставить. Обещал.
Но суть Буянова, многие поколения Буянов перебарывали, одолевали. Мысль про Ивана правильная у Алешки только-только народилась.
А буяны... Кто их знает? Ведь может быть и среди кроманьонцев в пещере, у вечернего костра сидел этакий статный, красивый, да с дикими кроманьонскими девками, ласковый. А когда братья наши, неандертальцы говорили друг другу: Гы- гы. Скорее всего затесался среди них стройный, синеглазый, мягко выговаривающий : Га?
Короче, древняя кровь Буянов ударила в голову так, что рука алешкина платье за подол сама вверх потянула. И ослеп почти Алешка от белизны этих долгих и стройных ног.
Нельзя - снова колоколом ударило в голове, - нельзя.
- Любый,- прошептала царевна : давай уйдем, уйдем из болота в мир. Вдвоем уйдем.
Алешка боролся. И столько стоила ему эта борьба, что человек на его месте поседел бы враз, или ума лишился.
Себя не помня, оттолкнул чужую невесту, встал на ноги. Шатало его.
Царевна на траве свернулась змейкой и снизу смотрела на него, сдвинув брови. Яростный темный огонь в глазах ее метался, выхода искал. И не было выхода. Лежала она на траве в домашнем платье серебристом, расшитом зелеными листьями кувшинки и красными стрелами.
Когда стрелы эти увидел Алешка, в себя приходить начал.
Хотя кровь черная, допотопная, стучала еще и в голове и в сердце.
- Не твоя я судьба, Ядвига. Хорошо тебе с Иваном будет. Он тебе предназначен, со мной пропадешь.
- Пан Алексей,- голос Прокопа прорезался: пан Алексей, место выбрали мы, место хорошее, - голос приближался. Ядвига скользнула за иву, словно и не было ее. Трава медленно распрямлялась.
Подошел пан Прокоп: вот, - бумажку протянул, я тут чертежик сделал. Направление ветра, расстояние, в общем товарищ ваш должен понимать.
- Разберется, поди,- ответил Алешка.
Сердце в последний раз зашлось и ровнее затикало.
- Ну, если мы все уже порешили, к полудню, я думаю, будет в самый раз.
- Конечно, хорошо. Алешка спрятал бумажку в карман джинсов.
- Пойду я, пан Прокоп. Время. Увидимся еще.
- Конечно увидимся, пан Алексей, удачи.
3.
Пока Алешка пил квас из тяжелой глиняной кружки, Иван изучал " чертежик"
- Понятно тебе?
- Да чего ж, понятно. Я и без этого бы не промахнулся.
Иван побрился ( Саблей что ли? - подумал буян), кафтан почистил, стоял - красавец писаный, в заломленной парчевой шапке на черных кудрях.
Твердо губы сжал, глянул на солнце, наложил стрелу. Тенькнула тетива, и красная, тяжелая, острая понеслась в сторону болота. Пошел за ней и Иван, побежал почти.
Вернулся часа через полтора. В шапке бережно нес Ядвигу. Та сидела надутая, золотая корона набекрень, зеленые лапы так красную стрелу сжимали, словно переломить норовили.
Алешка отвернулся.
- Целуй, чего ждешь?- услышал он за спиной голос Шмыгоноса.
И вот на самой вершине песчаного бугра, под летним, благоносящим солнцем, стояли Иван и Ядвига, еще не касаясь друг друга. Просто рядом стояли. Ядвига все поглядывала на Алешку, который в глаза не лез, поодаль переминался с ноги на ногу. Чуть ниже по склону от царевны с царевичем стоял Шмыгонос.
- За руки возьмитесь, - сказал он тихо.
И, когда они сделали это, зашевелил беззвучно губами, задрав бороду к высокому солнцу, словно венчал их именем вечного, первородного светила.
У Ядвиги лицо строже стало. В глазах туман заклубился нездешний. На Алешку не оглядывалась уже. Замерла, рука в руке с Иван царевичем, который тоже не дышал почти, но смотрел ясно, с надеждой.
Вспыхнуло что-то над головами. Небо окрасилось изжелто палевым, в цвет старой зачитанной бумаги. И звук, словно чья-то рука над ними высоко, выше чем облака ходят, перелестнула страницу, одну, вторую.
Стаивали на глазах Иван и Ядвига. Растаяли вовсе. И снова сверху шорох, словно кто книгу закрыл.
Стихло все.
4.
Сидели за столом на лавках, глаза в глаза. На столе закуска немудрящая. Шмыгонос руку протянул куда-то за спину, бутылку достал. Алешка головой помотал. Не тянуло его на пьянку. Все вспоминал брови Ядвиги, сдвинутые над бешеными глазами.
- Ну, и я не буду, - сказал пустырник, успокоенно как-то,- самовар сейчас спроворю. Не против?
Алешка сказал: давай.
Сидели, беседовали, каждый о своем, но слушали друг друга, внимали.
Алешка и про Север рассказал, и про Москву, и много еще. Пустырник позавидовал. Далеко бывал буян, видел много.
Но, когда сам Иван Африканович заговорил, Алешка и про чай не вспомнил. Пустошь целым миром была, оказывается. И здесь жили и любовь и ненависть. Войны были свои, и праздники. Коварство и наивность детская. Все сплелось среди зреющих трав и древних камней. И умел рассказать об этом пустырник просто, но завораживающе. И, в свою очередь, позавидовал ему Алешка.
Спать завалились, где сидели, на лавках. Шмыгонос Алешке ветошку какую-то сунул под голову , для мягкости.
А в открытых дверях утро серенько проявлялось, птицы ранние голоса пробовали.
И, почти засыпая услышал Алешка в небе, прямо над землянкой пустырника то ли шелест огромных крыльев, то ли опять звук перевернутой кем-то страницы, и, уже на пределе слышимости, тихое, счастливое, но и с легким оттенком тоски о несбывшемся, лягушачье " Ква".