1.
10 октября 1941 года. Пятница. Утро. Трава ещё покрыта изморосью. Солнышко нехотя, сонливо окинуло жёлтым глазом деревню. Тишина. И собаки не лают, как будто их нет вовсе. Попрятались, что ли? К чему бы? Это очень странно, ведь практически в каждом дворе жила собака. В основном одной породы – деревенская дворовая лайка, и почти всех звали Мухтарами.
Над полянами, низинами и лесными опушками поднимается ленивый туман. А чего ему спешить, раз солнышко не торопится его прогнать? Хорошо ему в низинах да на опушках дремучего и страшного безгачевского леса. Лес так называется по названию деревни – Безгачево. А Безгачево – потому, что кругом болота и без гати не пройдёшь. Диких зверей: кабанов, лосей, волков там не то, что много, а очень много. Местные охотники
и медведя видели в углу леса, что ближе к болотам. А зимой голодные волки прямо к деревне подходят, бывает, что и по ней пробегают. Собаки тогда аж захлёбываются в лае.
Довольно холодно, однако. Сговенский пруд покрылся коркой тонкого льда. Сговенский? Да. Поскольку рядом с ним складировали навоз из коровника. Отсюда и название. Но дети в жару охотно купались в отдалённой части пруда, ведь больше водоёмов поблизости нет. До речки Бойня – почти три километра через лес. Для бытовых нужд воду брали из трёх колодцев, каждый – на 20 домов. Один – в центре и по колодцу в обоих концах деревни. Но в том, что находился ближе к болотам, вода была плохая, с коричневым оттенком и болотным запахом, и в ней было полно разных жучков-паучков. Поэтому сельчане с того конца деревни ходили за водой к центральному колодцу с прозрачной, чистой и вкусной водой.
А купаться можно было только в пруду. Сколько же в нём обитало лягушек, жуков-плавунцов, разных паучков! Поговаривают, даже караси водились. Только их почему-то никто не ловил.
Дом Бурмистровых находился в центре деревни, на пересечении сельских дорог. Здесь своим чередом шла устоявшаяся годами жизнь. Бабушка Ульяна затопила печь и поставила на плиту чугунки с картошкой и пшённой кашей. На молоке. Четырёхлетняя внучка Тамара, озорница и говорунья, называла её цыплёнкиной кашей под одеялом. Под корочкой. Она, эта корочка, такая румяная! И вкусная. Очень вкусная! Особенно если посыпать на корочку немного сахарного песку. Но это возможно только по церковным или по новым праздникам. Однако и этого было вполне достаточно, чтобы ребёнок ощутил радость жизни. Сначала снимаешь румяную одеяло-корочку. Съедаешь её – и кашу можно не есть. Пусть младшая, двухлетняя Галя ест. Дочь Зоя пошла в хлевник доить корову и дать корм овцам, курам и вечно голодному Буржую. Хряку. Сколько ни дашь – всё съест.
Внучки Тамара и Галя ещё спали. А вместе с ними – и средняя дочь Тоня, приехавшая в деревню из Куйбышева в отпуск. В другой комнате спал Андрейка, младшенький сын. 17 лет от роду. Пёс Мухтар спрятался в будке, как будто предчувствовал что-то нехорошее, и по своему обыкновению не встретил хозяйку вилянием хвоста, преданным взглядом и радостным приветствием-повизгиванием. Опять же, может, и косточку какую хозяйка на завтрак даст.
Обычное осеннее утро в деревне.
2.
К дому председателя сельсовета Ивана Зайцева прискакал всадник. В военной форме. Минут через пять военный вышел, сел на коня и поскакал в сторону деревни Батино. Из-за дверей послышались крики. Иван выскочил из дома в нижнем белье и побежал к столбу, на котором висел кусок рельсы. И железным билом от малого церковного колокола начал по ней бить. Редко. Баммм! Баммм! Тревожно так – баммм!
Из домов повыбегали люди. Пошли к столбу. Сбились в кучу. Прижались друг к другу. Иван посмотрел на людей. Все молчали.
– Собирайтесь. Немец в Ржев рвётся. Мужики и парни, кто есть, чтобы через час тут были! Вам на Зубцов велено идти. Старший с батинскими ополченцами будет. Оружие там дадут. А вы, бабы, к утру собирайтесь. Особливо те, у кого мужья или отцы, или ещё кто в армии, или партейные. Завтра с Батино люди пойдут. И мы пойдём. На Старицу. В обход Ржева. Брать только необходимое. Утром сбор.
Где-то очень далеко по-над всем лесом разносились глухие раскаты. Даже не поймёшь сразу, где грохочет. Бамм! Бумм! Ммм! Молча разошлись, быстро засеменили к своим домам. Не было ни криков, ни ругани. Да разве поможешь тут криком и слезами! Всем было понятно, что беда пришла. Большая беда. И большое горе. И от них не увернёшься, не отмолишься. Надо собираться.
Андрейка засобирался. С детства хромой: ногу сломал, когда в канаву упал, и та срослась сама собой. Был не годен к службе в армии. Ульяна только промолвила – мол, куда ты, хромый, собираешься? Проку от тебя никакого не будет. Да куда там! Насупился. Положил в мешок портянки, подорожное полотенце. Отрезал кусок сала, взял пару луковиц, завернул в тряпицу вместе с половинкой хлеба. Налил из ведра воды в солдатскую фляжку. Тоже сунул в мешок, затянул его верёвкой. Оделся. Подошёл к матери. Молча.
Ульяна заплакала. Обняла. Поцеловала в лоб, в глаза. Обречённо прижала сына к себе.
– Иди, раз решил. Храни тебя Господь.
Перекрестила.
Четвёртый уходит. Считай, ушёл. Старший сын уже лет пять как уехал к отцу, бывшему мосягинскому уряднику, сбежавшему в Сибирь. Так оба и канули. Ни весточки за всё время. Сначала мужа не трогали, никто особо и не вспоминал, что служил урядником в деревне Мосягино, что в 5 километрах от Безгачево в сторону Ржева.
Муж худого никому не сделал. Деревня была большая, под 200 дворов. Церковь на холме. Издалека видны её купола и крест. Звон колокольный далеко разносился. Там же при церкви и кладбище, где были похоронены в начале века две дочки Ульяны. Так и жили, детей растили. Работали в колхозе. Своё хозяйство вели.
А потом вспомнили. Или кто-то напомнил – из зависти или по причине какой злобы. Муж-то работящий был, рукастый, ни от какой работы не отлынивал. Ульяну любил. И в собственном хозяйстве успевал. Местный уполномоченный прискакал на коне вечером и наказал к обеду явиться в Ржевское ОГПУ. Муж быстро собрался и под утро ушёл в Зубцов, чтобы на поезде уехать в Москву. Уехал. Не нашли, не поймали. Потом весточку прислал, что жив, и просил прислать ему сына в помощь. С тех пор и до конца жизни Ульяна не получала вестей ни от одного, ни от другого. Семье же пришлось переехать в Безгачево, в дом Зоиного мужа, ржевского комсомольского вожака.
Андрейка подошёл к Зое и Тамаре. Племяшки стояли рядом. Тамара похныкивала, а Галя молчала. Она ещё ничего не понимала. Только чувствовала неладное и хлопала большими глазами...
– Прощайте. Себя берегите. Племяшек...
Обнялись. Поцеловались. Сёстры молча плакали, опустив головы. Вышли во двор. Мухтар из будки не вышел, только голову высунул. Ррр-гав! Попрощался. Ульяна с сыном пошли к дому Ивана. Остальные остались.
Здесь собрались ополченцы. Иван деловито посмотрел на сельчан. Построил в шеренгу. Немного. С ним 11 человек будет. Подошли также батинские мужики и парни. Были и совсем молодые, 15-16-летние ребята. Тоже на фронт собрались. Немцев бить. А как иначе? Без них немцев не разобьют.
Командир на коне. Спешился. Всех построил. Переписал. Набралось человек 25. Словом, отряд. Остались только те, кого не мобилизовали ещё в июле-августе.
Забрался на коня. Скомандовал:
– Шаагом! Аррш!
И тут бабы завыли. Какое-то время шли за отрядом. Потом как по команде встали. Обречённо замолчали. Они понимали, что вряд ли увидятся снова...
3.
Ульяна вернулась домой. Тамара с Зоей собирали в баулы вещи. Набралось довольно много. Два больших баула. И всё надо. На дворе заморозки нешуточные. Да и как оно всё сложится-то в пути! Ульяна окинула всех взглядом.
– Еду утром собираем! А сейчас надо всем поесть. Иначе не дойдём. Да и кто его знает, где немец.
Поели. Точнее пожевали. Внучки капризничали, но сил успокаивать их не было. На душе пусто. Как будто огонь прошёлся. Тоня задумчиво и тревожно посмотрела в сумеречное окно.
– Наши, небось, уже дошли до Зубцова.
Разговор никто не поддержал. Ополченцы действительно дошли до Зубцова, где влились в сводный отряд. Получили винтовки с патронами и гранаты. В сводном отряде ополченцев, собранном со всех ближних деревень, насчитывалось не более 150 человек. Среди них были люди, умевшие обращаться с оружием. Они, как могли, обучали новичков.
К вечеру всё тот же командир вывел ополченцев к речке. Показал, где рыть окопы и куда стрелять. Вместе с ополченцами одной лопаткой на двух-трёх человек рыли окопы и военные. К утру как-то окопались.
4.
11 октября 1941 года. Утро. Сумеречно. Как ни странно, потеплело. Обошлось без заморозков, но была какая-то мрачная сырость. У дома Ивана Зайцева стояла запряжённая в телегу лошадь. В телеге уже сидели молчаливые деревенские дети. Те, что постарше, толпились вместе со взрослыми возле скамейки.
Ульяна вместе с дочерьми и внучками подошла к односельчанам. Поздоровалась. Тамару посадили в телегу, а Галю решили нести по очереди на руках. Всего же вместе с детьми набралось человек шестьдесят. Через час подошли батинские беженцы, тоже с одной телегой, в которой поверх всяких баулов, хотулей и узлов тоже сидели дети.
Ещё с вечера Ульяна с дочерьми решили, что она проводит их до развилки дорог на Старицу, которая в двух-трёх километрах от деревни, и вернётся назад. А Зоя с Тоней и внучками пойдут дальше. Всего из двух деревень набрались около ста человек беженцев. За старшую была жена Ивана Зайцева. В народе – Зайчиха. Детей у неё не было, но зато муж – партийный.
– Ну, бабы! С Богом! Пошли!
Беженцы со вздохами и ахами, крестясь, медленно вышли на дорогу. Постепенно скорость немного возросла, люди втянулись в ритм. Километра через полтора вклинились в колонну таких же бедолаг из других деревень.
Образовался затор. Впереди телеги с Тамарой поперёк дороги встала другая. И, хотя на ней сидели знакомые люди, они нехотя впустили в колонну ещё две телеги. Началась перебранка. Зоя с Галей на руках присела вблизи телег передохнуть. Ульяна подошла подбодрить детей. И попрощаться. Ей пора было возвращаться домой. И вместе с двумя соседками она пошла обратно в деревню.
Колонна медленно двинулась дальше, в сторону Старицы, огибая Ржев. Окончательно рассвело. Вдруг со стороны Зубцова, сзади, раздались непрерывные раскаты мощных разрывов. В небе появились самолёты. Много самолётов. С крестами. Они все летели на Москву, на Зубцов. Два самолёта отделились от общей массы и развернулись, подлетев к колонне сзади.
Люди, услышав звуки моторов, поначалу словно оцепенели. А потом бросились врассыпную, но немецкий лётчик уже нажал гашетки пулемётов. Поздно прятаться... Люди падали – кто навзничь, кто лицом в землю. А самолёты полетели навстречу колонне. Опять стали падать люди. Везде раздавались истошные крики о помощи и детский крик.
Лошади рванули, что есть сил. Люди на передней телеге пытались съехать с дороги, чтобы уйти из-под прямой линии пулемётных очередей, и это у них почти получилось. Но лошадь, запряжённая в переднюю телегу, вместе с землёй неожиданно подкинуло в воздух, неведомая дикая сила перевернула её и с силой бросила на землю. Хрряп! Голова лошади от удара подпрыгнула. Лошадь дёрнулась, ударила копытами по воздуху. По крупу пробежала мелкая дрожь. Затихла. Саму телегу сначала высоко подбросило, а потом разломило на множество частей, и то, что осталось от неё и находившихся там людей, раскидало в стороны.
Зоя успела прижать к груди Галю прежде, чем другой столб земли упёрся ей в грудь всей ужасающей мощью. Ударил по голове. Руки опустились. Боль пронзила щеку. Всё. Темнота. Тишина. Ничего!
Та бомба разорвалась сбоку от второй телеги, возле которой шла Зоя. Осколками у лошади оторвало передние ноги. Она упала и неестественно закричала. Храа! Храа! Бок был разворочен осколками. Бедолага приняла весь удар на себя, поэтому Зайчиху, шедшую слева от лошади, только отбросило взрывной волной. Она упала, но сломанной оглоблей получила сильный удар в бок. Прежде чем потерять сознание от дикой боли, Зайчиха на коленях, опираясь на одну руку, а второй держась за ушибленный бок, заползла в ближайшие кусты. И потеряла сознание.
Взрывом телегу разломило надвое. Детей, сидевших в передней части, взрывной волной разбросало вокруг. Погибли все. Кто от осколков, кто от удара о землю. Переднюю часть телеги подкинуло, и она упала прямо на раненую лошадь, а заднюю часть повернуло вокруг оси и опрокинуло назад, придавив оставшихся на ней детей.
А самолёты с крестами всё кружили и кружили. Безжалостные немецкие лётчики безнаказанно расстреливали и бомбили колонну беженцев, пока не закончились патроны и бомбы. Люди в панике и исступлении разбежались в разные стороны, обратно в сторону деревень, покинутых совсем недавно. Почти на километр дороги и возле неё лежали тела убитых и раненых – взрослых и детей, обломки телег и трупы лошадей. Раненые просили о помощи, но помочь им было некому. Люди или разбежались в панике, или попрятались по кустам, боясь выйти на эту дорогу смерти, где царил ужас, пахло кровью и смертью...
Александр ЦВЕТКОВ
Продолжение следует.