Снег скрипел под ногами, будто жаловался на холод. Анна остановилась у подъезда, глядя на тусклый свет в окне третьего этажа. Там, за шторами, её ждала Вера Павловна — женщина, чьи слова всегда находили, куда ужалить. Анна сжала кулаки в варежках и выдохнула облачко пара. «Последний раз», — подумала она, толкая тяжёлую дверь.
— Ты опять опоздала, — голос Веры Павловны, сухой, как старый пергамент, встретил Анну в прихожей. — Я же просила прийти к десяти. У меня давление скачет, а ты где-то шляешься.
— Я не шляюсь, Вера Павловна. Метель на улице, автобусы еле ползут, — Анна стянула пальто, стараясь не смотреть в глаза старухе. — Давайте я полы помою, а потом в аптеку сбегаю.
— Полы? — Вера Павловна прищурилась. — В прошлый раз ты под шкафом пыль оставила. Я на коленях ползала, проверяла. Стыдоба.
Анна стиснула зубы. Она хотела сказать, что не нанималась лазить под мебелью, что у неё своих дел хватает — двое детей, муж, который вечно на сутках, и эта квартира, куда она приходит трижды в неделю, как на каторгу. Но вместо этого молча взяла швабру.
— И ещё, — Вера Павловна постучала тростью по паркету, — я решила. Квартиру я оставлю Костику. Он хоть и племянник, а всё родная кровь. Не то что некоторые.
Анна замерла. Костик — сын сестры Веры Павловны, парень лет двадцати, который раз в месяц заходит за деньгами и тут же исчезает. Анна знала его только по рассказам: модный, наглый, с вечной ухмылкой.
— Вера Павловна, — голос Анны дрогнул, — я сюда хожу, убираю, готовлю, а вы… Костику? Серьёзно?
— А кому ещё? — старуха выпрямилась, глаза её блестели. — Ты мне никто, Анна. Жена сына — не дочь. И не надейся, что я тебе что-то отпишу.
— Да мне ваша квартира не нужна! — слова вырвались, как выстрел. — Я не за наследство сюда таскаюсь! Но знаете что? Хватит. Пусть ваш Костик приходит, моет, стирает, в магазин бегает. Я устала. Всё.
Она бросила швабру, и та с грохотом упала на пол. Вера Павловна ахнула, прижав руку к груди.
— Как ты смеешь? Да я Сергею скажу, он тебе…
— До свидания, — Анна схватила пальто и вылетела в коридор. Дверь хлопнула, заглушив возмущённый возглас.
На улице метель кружила снежинки, будто танцевала под неслышимую музыку. Анна шла, не разбирая дороги, чувствуя, как гнев сменяется усталостью. Она набрала Сергея, но он не ответил — наверняка на смене. «Ну и пусть, — подумала она. — Дома разберёмся».
Анна сидела на кухне, глядя, как остывает чай. За окном темнело, дети уже спали. Сергей вошёл, усталый, с красными от недосыпа глазами.
— Маме звонила, — сказал он, снимая куртку. — Говорит, ты её довела. Чуть ли не инфаркт.
— Я довела? — Анна вскочила. — Серьёзно, Серь? Она мне заявила, что квартиру Костику оставит! А я, значит, должна полы драить и молчать? Я ей не прислуга!
Сергей вздохнул, потирая виски.
— Ань, она старая. Упёртая. Ты же знаешь, она всегда так. Побурчит и успокоится.
— Нет, не успокоится. И я не буду больше туда ходить. Хватит.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнула тень вины.
— Хорошо. Я поговорю с ней. Но ты… не горячись, ладно?
Анна только кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она вспомнила, как впервые увидела Веру Павловну — на их свадьбе.
Тот день был солнечным, но холодным. Анна стояла в белом платье, дрожа от ветра, пока гости толпились у ЗАГСа. Она заметила женщину в строгом сером костюме, с поджатыми губами и взглядом, который будто резал воздух. Рядом с ней стоял парень — Костик, тогда ещё подросток, с длинной чёлкой и наушниками в ушах. Он выглядел так, будто ему всё равно, где он и зачем.
— Это твоя мама? — шепнула Анна Сергею.
— Ага, — он поморщился. — И её любимчик. Не обращай внимания, она его таскает везде, как трофей.
Вера Павловна тогда подошла к ним, сухо поздравила и тут же начала рассказывать, как Костик поступил в институт, какой он талантливый, как много от него ждёт. Анна улыбалась, но чувствовала, как её загоняют в угол. Она тогда ещё не знала, что это только начало.
После свадьбы они с Сергеем жили дружно. Двое детей, уютная квартира, планы на будущее. Но Вера Павловна всегда была тенью на горизонте. Она звонила Сергею, жаловалась на здоровье, требовала внимания. Анна начала ходить к ней — сначала из жалости, потом из чувства долга. Но каждый визит заканчивался придирками: то суп невкусный, то пыль на полках, то Анна «слишком медленно ходит».
На следующий день Вера Павловна позвонила сама. Голос её дрожал, но в нём сквозила привычная язвительность.
— Анна, ты меня вчера так расстроила. Я из-за тебя полночи не спала. Но я решила: раз ты такая, квартиру получат твои дети. Не ты, конечно, а они. Я не хочу, чтобы Костик думал, что он лишний.
Анна сжала телефон так, что пальцы побелели.
— Вера Павловна, я не просила вашу квартиру. И не собираюсь больше у вас убирать. Пусть Костик приходит, помогает. У меня своя семья, свои заботы.
— Костик занят! — рявкнула старуха. — А ты обязана, ты жена моего сына!
— До свидания, — Анна сбросила вызов, чувствуя, как слёзы жгут глаза.
Вечером Сергей сказал, что они поедут к матери. Анна не хотела, но поехала. В квартире их встретила Вера Павловна, бледная, с дрожащими руками. Рядом стоял Костик, лениво листая телефон.
— Сядьте, — сказал Сергей, и в его голосе появилась сталь. — Мама, я твой единственный сын. Не Костик, не кто-то ещё. Я. И я устал от твоих игр. Если ты не можешь жить одна, мы найдём тебе помощницу. Или пансионат. Но Анна больше не будет твоей прислугой.
Вера Павловна открыла рот, но вместо слов раздался хрип. Она схватилась за сердце, и Анна, забыв про обиды, бросилась за лекарствами. Костик молча вышел, даже не обернувшись.
— Пусть кричит, — сказал Сергей, когда мать начала причитать. — Хватит её жалеть.
Они ушли, оставив Веру Павловну в слезах. После этого она изменилась. Стала сама убираться, ходить в магазин. Про квартиру больше не заговаривала. Анна иногда заходит — проверить, есть ли еда, не нужны ли таблетки. Разговоров не ведёт, просто делает своё дело и уходит, тихо прикрыв дверь.
Сергей как-то спросил, почему она всё ещё ходит к матери, несмотря на всё.
— Потому что она твоя мама, — ответила Анна, глядя в окно. — И потому что я не хочу быть такой, как она.
Она уходит, оставляя за собой тишину. Вера Павловна смотрит на закрытую дверь, и в её глазах мелькает что-то похожее на сожаление. Но она никогда не скажет этого вслух.