Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 53.
Прошло недели две с начала учебного года. Ольга, как всегда, пришла утром в класс уже отремонтированной школы. Она приходила немного пораньше, что внутренне собраться и подготовиться к уроку. И все равно дети в основном уже были все в классе и дожидались ее прихода.
Но в этот раз было подозрительно тихо. Слышались только перешептывания и смешки, ребята переговаривались между собой о чем-то очень увлеченно и азартно.
– Здравствуйте, дети! – поздоровалась она громко, и несколько головенок повернулись в ее сторону – чем вы у меня тут заняты таким интересным?
Часть 53
Барак, в котором проживали пленные, стоял в чистом поле, недалеко от деревни. Охранялся он, как правило, двумя военными, которые время от времени сменяли друг друга для отдыха. Пара военных отправлялась спать, а на их место заступала вторая пара. Все остальные военные проживали в деревне, в одном из закрытых домов, которые отдали в их ведомство.
Когда над деревней зазвонил в ночи колокол, оповещающий о пожаре, все кинулись в поле – ситуация была опасная, если огонь по сухой траве перекинется на деревню – беды точно не избежать. Потому и не стали ждать вызванных из района пожарных – пока они доберутся до деревни... Выстроились у ближнего колодца в цепочку мужики и бабы, тянулась та цепь далеко в поле, передавали друг другу ведра, некоторые мужики с лопатами пытались засыпать огонь землей.
Ольга, оставившая ненадолго детей спящими, влетела к Варваре Гордеевне:
– Мама, подите к детям ради Христа! Что же я – в стороне останусь? Тоже побегу помогать! Спят они – посидите с ними!
Варвара Гордеевна спешно оделась и ушла, а Домна с Ольгой вместе побежали туда, где сновали люди, и скоро вступили в цепочку, которая шла от второго колодца.
В толпе сельчан Ольга уловила пару раз беспокойное Дунькино лицо с огромными глазами, в которых стояли слезы, но подойти утешить подругу было некогда.
Пожарные приехали на старенькой фырчащей машине, быстро растянули кишку и начали тушить пламя, которое бушевало уже не так сильно. К утру пожар был потушен и оставшиеся мужчины-добровольцы внимательно смотрели, не осталось ли где каких искр или головешек. Женщины разошлись по домам. Ольга и Дунька возвращались вместе.
– Дуня, ты не знаешь, военнопленных успели спасти?
Но тут же смутилась – по лицу подруги было понятно, что нет.
– Ты что, Олюшка? Рази не чувствовала, какой от того пожарища запах шел?
– Я же в цепочке стояла, далеко была, так что не чуяла. Надеялась, что спасли их, вывести успели.
– Павел Петрович этот... командовал там громче всех...
– Где же его служивые были, что пожар не заметили?
– А кто их знает? Говорят, завтра из города приедет следователь, что ли... Вот там и будет разбираться, почему пожар возник.
Настроения не было абсолютно никакого, а потому отправились по домам, скомкано попрощавшись. Ольга долго не могла уснуть и все думала о том, как же так – не спасли людей, пусть пленных даже... Страшно это, наверное, вот так вживую гореть... Она немного поплакала в кровати, и утомленная, наконец уснула, чтобы через пару часов подняться и приняться за обычные свои дела. Школу распустили уже на каникулы, она ходила туда только мыть полы и вытирать пыль, и на лето председатель поставил ее на ремонт той школы, что пока стояла закрытая. Материалы все необходимые привезли из города, ремонт делали в основном мужчины, а с Ольгой было еще несколько женщин. Для них работа заключалась только в покраске, побелке, также собирали и выносили мусор, и вечером Ольга, когда приходила домой, первым делом шла в баньку, чтобы отмыться от пыли.
В воскресенье она пошла прогуляться недалеко в лес – на их с Ильей любимое место, туда, где цвели когда-то яркими всполохами цветы багульника. Она теперь каждый год ходила туда – посмотреть, цветет ли он или нет. И радостно вздыхала, когда видела, что багульник зацвел – сердце тут же наполнялось спокойствием и радостью, предвкушением мирной жизни впереди. Бабы в толпе судачили о том, что еще один год дает им Господь, чтобы привести в порядок свои мысли и покаяться во грехах. Комсомольцы на такие заявления только усмехались, да открыто высмеивали позицию верующих.
Детей она ненадолго оставила у свекрови, а сама отправилась в лес. В воздухе стоял зной, с Камышовой тянуло ветром свежесть речную, пахло молодыми травами, жужжали в воздухе проснувшиеся насекомые. Ольга медленно шла по тропинке, и наконец оказалась там, где цвел куст багульника. Снова обхватила руками его, словно обнимая, вдохнула терпкий, горьковатый запах. Вот и еще один год впереди, она чувствовала, что год этот будет без войн и потерь, и будет в нем только хорошее. Школа, дети, ее близкие, Никитка уедет учиться, и она, Ольга, тоже будет ездить на сессии. Лишь бы только войны не было.
Увидев, что кто-то направляется к лесу, всмотрелась внимательно – Илья. Не очень хотелось с ним вот так, наедине, встречаться, но он уже увидел ее, а потому она все же осталась.
Он подошел, понюхал веточку багульника, улыбнулся ей:
– Здравствуй, Олюшка! Видишь, как мы чувствуем друг друга. В одно и то же время пришли сюда, на наше место. Не это ли доказательство того, что мы друг другу предназначены? Выглядишь хорошо вот. Поправилась ли?
– Да, спасибо, Илья, все в порядке у меня со здоровьем. А как ты?
– Да тоже хорошо. Вот, МТС строим... А ты в школе с ремонтом, я слышал?
– Да. Толку от меня, правда... Но общими силами справляемся. Илья, ты ничего не слышал о том, как же пожар возник в бараке у военнопленных.
Илья вздохнул:
– Жалко людей, Олюшка, хоть и враги они. Заживо, считай, сгорели... Следователь приезжал, ковырялся там чего-то... Честно скажу – кажется мне, что никто сильно не будет этим заниматься, ну, сгорели враги, да сгорели... Вроде, говорят, что керосинка у них перевернулась, то ли упала, огонь быстро все охватил, сухо там было. По крайней мере, я такую версию слышал.
– Как же так, Илья? Там ведь и охрана есть, разве они не слышали?
– Пьяные, говорят, спали в траве, неподалеку. Пожар когда начал охватывать барак, их еле-еле разбудили уже первые прибежавшие из деревни. А пленные внутри были заперты. Говорят, сначала стучали, а потом перестали, задохнулись. А когда охрана с ключами очнулась, их уже и отпирать поздно было – во-первых, пламя шибко разгорелось, а во-вторых, уже никого живого там не осталось. Думаю, следователь протокол составит осмотра, сделает заключение, которое всем удобно будет – и все, на этом все и закончится. Поверь, Олюшка, времена таковы, что никто не будет сильно уж искать виноватых в гибели военнопленных...
– Я понимаю, Илья – они медленно шли по тропинке вдоль поля, возвращаясь в деревню.
– Оля... Я... Ты знай только, что я всегда ждать тебя буду. Сколько бы не пришлось ждать. И торопить не стану, знаю, что тебе сейчас тяжело – жизнь твою по кусочкам собрать тебе надо, не до любви тебе. Хотя я и так знаю, что любишь ты меня и всегда любила.
– Я перед тобой очень виновата, Илья. За другого я пошла, ему жизнь сломала, себе и тебе. Потому пока да – мне сейчас подумать надо, как дальше жить и что делать, ради детей пожить, работать... А там... там посмотрим, как жизнь повернет.
Конечно, как и сказал Илья, никто не стал углубляться в гибель военнопленных в пожаре. Следователь, составив протокол и акт, уехал в город, остатки от погоревших бревен сельчане растащили по дворам, а тела, вернее, то, что от них осталось, похоронили в общей могиле за кладбищем, установили обычный камень, на котором написали по-русски имена военнопленных, порядком исказив некоторые из них.
– Нельзя японца на наших кладбищах хоронить – они в Господа не веруют – авторитетно заявлял дед Куприян – так что там, за кладбищем, самое им место.
Но только долгонько еще после того пожара находили там страшные находки в виде костей, и всякий раз матери ругали бегающих туда ради интереса детишек. Тогда председатель, ругаясь, приказал расчистить там территорию и пепелище засыпать землей. Понятно было одно – ни посадить что-либо, ни построить там теперь будет нельзя.
... С тех самых пор, как Ольга рассказала Дуньке о том, что поведал ей Илья о пожарище, она считала себя очень виноватой, казалось ей, что все это произошло только потому, что она передавала записки Кенджи, и она постоянно задавалась вопросом – откуда Павел Петрович узнал, о чем в тех записках пишется. Подумав немного, пришла к выводу, что под страхом чего-либо ему это раскрыл тот, кто писал эти записки от Кенджи, и соответственно, читал ему ее записки. Вероятно, все дело было только в этом, а кроме того, горько было, что все люди, находящиеся в бараке, погибли – кто погорел, кто задохнулся, выбраться не удалось никому. Дунька уже жалела, что когда-то отправилась на тракт посмотреть на пленных, сунула хлеб в руки Кенджи и начала с ним переписку. Ольга постоянно ругалась, когда видела слезы на ее глазах:
– Дуня, ну вот че ты ревешь? Будто ты этим изменишь что-то! Сейчас смысла нет уже реветь, все, что случилось – уже случилось, и ничего не исправить. У тебя дети – о них подумай, чего они постоянно на ревущую мать глядят?
– Это я виновата – Дунька утыкалась в концы платка – из-за меня это все...
– Да не из-за тебя вовсе! В каких условиях они жили, знаешь же! Ну так и чего теперь реветь! Все могло случиться – может, это и правда лампа упала и все вспыхнуло. С чего ты взяла, что именно из-за тебя?
– Если бы я не стала переписываться с этим Кенджи... Оль, я ведь и правда на какое-то мгновение поверила, что у нас с ним... Что-то может быть... Нафантазировала себе, дура! А в результате человек погиб!
– Дуня, твои фантазии... ничего общего с гибелью военнопленных не имеют.
Но это было слабое утешение для Дуньки. Еще больше она укрепилась в своей мысли, когда встретила на улице Павла Петровича.
– Евдокия Акимовна! – он кинулся к ней, улыбающийся, подтянутый, как всегда – как вы? Как дети?
– Спасибо, хорошо – ответила она сдержано и хотела пройти мимо, но он осторожно придержал ее за локоть.
– Евдокия Акимовна, я хотел спросить у вас – может быть, вы передумали? Я сейчас говорю о своем предложении.
– Нет, Павел Петрович, не передумала, уж простите меня – и не удержалась – как же вы допустили пожар в бараке?
– Да, незадача! Остались мы без рабочей силы!
Дунька побледнела и отшатнулась от него. Ее лицо стало буквально восковым, и Павел Петрович очень испугался.
– Евдокия Акимовна, что с вами? Вам плохо?
– «Без рабочей силы»? Для вас только это важно? А просто то, что люди погибли в страшных муках – задохнувшись или сгорев заживо – вас это не волнует?
– Евдокия Акимовна! – он попытался взять ее за руку, но она так резко отшатнулась от него, что он отступил назад – я... не то хотел сказать...
– Какой вы бессердечный! Как так можно? Неважно, враги они или нет... Они погибли, а вы говорите о рабочей силе! Их тоже ждали дома, надеялись, что вернутся, жены, матери, дети!
– Матерям их, Евдокия Акимовна, нужно было так воспитывать своих детей, чтобы они не помышляли нападать на другую страну...
Она молчала некоторое время, глядя на него таким взглядом, что ему хотелось провалиться сквозь землю, а потом произнесла четко и с расстановкой:
– А в вас ваша мать так и не смогла воспитать жалость и милосердие! Это же вы... сделали? Ведь так?
– Что... я сделал? – не понял Павел Петрович.
– Это вы виноваты в том, что барак сгорел!
Она увидела, что он как-то смешался, скорчился весь, словно съежился от ее слов.
– Я... ничего не делал – сказал наконец – я ничего не делал! В чем вы меня обвиняете? Я боец Красной Армии, честно воевал за Родину, как можете вы предъявлять мне подобное?
– Больше не подходите ко мне! – сказала Дунька – и не заговаривайте со мной больше!
Она резко развернулась и пошла прочь.
... Наташа увидела Илью, который шел по улице ей навстречу и смотрел рассеянно себе под ноги. Он явно о чем-то думал, потому что Наташу не замечал.
– Здравствуй, Илья! – поприветствовала она его.
– Наташа? Здравствуй! – он хотел пройти мимо, но она спросила:
– Как жизнь, Илья? Невесту еще не подыскал себе? – Наталья хотела произнести это шутливо, но сопровождающая этот вопрос улыбка вышла скорее грустной.
Илья вздохнул:
– Ты же знаешь, Наташа, что я люблю только одного человека и другим девушкам в моем сердце нет места.
– Да только этот человек тебя предал – покачала головой Наташа – Илья, как можно любить опосля такого? Ведь предавши раз – предаст и второй!
– Обстоятельства, Наташа, разные бывают, так что уж ты сильно-то не суди... Ты вот тоже не ангел... Рази подруги так поступают? Камень за пазухой хранить – ну, это даже хуже, чем предать...
Наташа опустила голову.
– Это война меня такой сделала, Илья.
– Ты на войну-то не пеняй. Война людей калечит, да, но люди милосерднее становятся, а ты как жестянка стала, с острыми рваными краями.
– Сердце мое, Илья, в клочья порвано...
– Ты же знала, что я Ольгу люблю, Наташа, чего же рвала его, сердце свое?
– А что мне было делать? – в голосе ее послышались слезы – как запретить мне чувствовать что-то? Я ить не каменная!
– Жизнь тебе свою надо устраивать, Наташа. А иначе так и проживешь – в злобе, да попытках привлечь внимание. Я знаю, Наташа, что ты хороший человек – просто запуталась и идешь не туда. Тебе надо... подумать о своей жизни. Пойми – насильно мил и любим не будешь...
Он кивнул ей и отправился дальше. Наташа же бессильно опустилась на чью-то скамейку у калитки, склонила голову на руки, посидела так, а потом сказала вслед Илье:
– А если не насильно, Илья? Если не насильно? – конечно, этих ее слов он не слышал – я все сделаю для того, чтобы ты меня полюбил.
... К концу лета школу отремонтировали, и Ольге не терпелось приступить к занятиям. Еще одного учителя обещали прислать в октябре месяце. Класс Ольги достаточно сильно вырос – теперь в нем были не только маленькие ребятишки семи-восьми лет, а еще и те, кому уже исполнилось десять и даже одиннадцать. Кроме того, скоро должны были отправить и еще пару-тройку учителей – учебный процесс надо было устанавливать, приводить в порядок, чтобы ребята догнали школьную программу.
Прошло недели две с начала учебного года. Ольга, как всегда, пришла утром в класс уже отремонтированной школы. Она приходила немного пораньше, что внутренне собраться и подготовиться к уроку. И все равно дети в основном уже были все в классе и дожидались ее прихода.
Но в этот раз было подозрительно тихо. Слышались только перешептывания и смешки, ребята переговаривались между собой о чем-то очень увлеченно и азартно.
– Здравствуйте, дети! – поздоровалась она громко, и несколько головенок повернулись в ее сторону – чем вы у меня тут заняты таким интересным?
Она подошла к их небольшому кружку, в центре которого сидел Митька Трифонов, сын фронтовика, вернувшегося с войны в сорок пятом. Вихрастый Митька склонил голову и что-то внимательно рассматривал, переговариваясь с другими ребятами. Он был постарше остальных – ему было уже десять лет, и можно сказать, он был самым активным мальчишкой в классе. Ольга видела, что Митька – лидер по своему характеру и может вести за собой других ребят. Когда она склонилась к их кружку, и всмотрелась в то, что они так внимательно рассматривали, у нее волосы на голове встали дыбом. Стараясь сохранять спокойствие в голосе, но чувствуя, что ей самой становится страшно, потому что она не знает, что случится в следующий момент, она произнесла так, чтобы невозможно было ее ослушаться:
– Быстро вышли все из класса!
Ребята, перешептываясь, стали выходить, дрогнувшим голосом Ольга попросила сестру Ильи:
– Полина, возьми с собой мою Верочку! – и обратилась к дочери, не поворачивая головы – Верочка, иди с Полиной!
И пока все выходили, она крепко сжала руку Митьки, которая обхватывала «лимонку», прижав рычаг к телу гранаты, своей рукой.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.