Семья, как известно, штука сложная. Вот вроде бы живёшь с людьми годами, знаешь их привычки, кто как чай пьёт, кто где тапки кидает, а потом — бах! — и оказывается, что ты не знаешь про них самого главного. Или, может, знаешь, но делать с этим ничего не можешь. Вот у Галины Петровны так и вышло.
Началось всё, как водится, не с какого-то катаклизма, а с обычного воскресного обеда. За столом сидели: сама Галина Петровна, её младшая дочь Ирина и старшая, Лена, с сыном-студентом, который всё время в телефоне, будто там жизнь интереснее, чем в их квартире. И всё вроде бы шло своим чередом — суп, картошка, курица. Только вот суп Галина Петровна пересолила, и Лена, не выдержав, сказала:
— Мама, ну кто так солит?
— А ты сама попробуй, — буркнула Галина Петровна, и тут у неё внутри что-то щёлкнуло.
Вот оно — триггер, как теперь модно говорить. Хотя, если по-русски, просто старая обида, которую она годами таскала, как дырявую сумку: Лена всегда была недовольна, всегда критиковала, всегда знала, как лучше. А теперь ещё и суп не так.
В этот момент в комнату зашёл Виктор — муж Ирины, и, не глядя ни на кого, бросил:
— Кстати, мне тут на работе зарплату урезали.
Тишина повисла такая, что даже таракан, если бы пробежал, был бы слышен. Галина Петровна почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Она ведь после смерти мужа сама тянула всю семью, а теперь что? Опять всё на ней? Опять эти тревоги, счета, экономия на всём? Она посмотрела на Иру, та сидела с каменным лицом, будто не услышала ничего страшного.
— И что теперь? — спросила Лена, не отрываясь от телефона.
— Что-что... Будем думать, — отозвался Виктор, но видно было, что думать он не собирается, а просто ждет, когда кто-то другой решит за него.
Галина Петровна открыла рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но горло перехватило. Перед глазами вспыхнула картина: Лена, стоящая над ней с бумагами на дачу через неделю после похорон мужа.
— Мам, ну зачем она тебе? Всё равно ты туда не ездишь, а деньги пригодятся.
Дача, где каждая доска помнила руки мужа. Где они сорок лет встречали рассветы.
«А может, права была? — кольнуло внезапно. — Или просто хотела урвать свой кусок, пока я была слаба?»
— Мам, ты чего молчишь? — Ирина посмотрела на неё так, будто ждала поддержки, а может, и денег.
— Думаю, — ответила Галина Петровна.
— О чём? — не унималась Лена.
— О том, что у нас в семье всегда так: только что-то случится — сразу ко мне. А я что, железная?
Тут Лена резко подняла голову:
— Ты опять начинаешь? Всё у тебя — я, я... А кто тебе помогал, когда папа умер?
— Помогала? — Галина Петровна почувствовала, как у неё внутри закипает злость. — Ты тогда только и делала, что спорила со мной, как жить!
— Потому что ты не слушала никого! — Лена повысила голос.
— А ты, между прочим, всегда думала только о себе! — не выдержала Ирина. — Как только вопрос о наследстве — сразу “мне, мне”.
Виктор вдруг встал и пошёл на балкон (он всегда так делал, когда начинался скандал — уходил, будто его это не касается). Внук, не отрываясь от телефона, пробормотал:
— Может, не стоит ссориться?
Но его никто не услышал.
Галина Петровна вдруг почувствовала, что сейчас расплачется, но сдержалась.
— Я всю жизнь старалась для вас, — тихо сказала она. — А теперь вы меня обвиняете.
— Никто тебя не обвиняет, — устало сказала Лена, но в голосе её звучало раздражение.
— Конечно, не обвиняешь, — фыркнула Ирина. — Просто намекаешь, что мама во всём виновата.
В этот момент в голове у Галины Петровны всплыло, как когда-то, много лет назад, она не поехала к своей матери, когда та заболела. Всё дела, работа, муж... А теперь вот сама сидит, и некому её пожалеть.
“Вот оно, — подумала она, — вот почему мне так больно. Потому что я сама когда-то не выбрала маму, а теперь мои дети не выбирают меня”.
— Мам, ну скажи уже что-нибудь, — Лена смотрела на неё с вызовом.
— А что говорить? — Галина Петровна вдруг почувствовала усталость. — Вы всё равно меня не услышите.
И тут Ирина, как будто нарочно, выдала:
— Может, всё-таки дачу продадим? Сейчас деньги нужны всем.
— Опять ты за своё! — Лена едва не вскочила. — Тебе только деньги и нужны!
— А тебе — что, не нужны? — Ирина скривилась.
Галина Петровна смотрела на них и думала: “Вот оно, настоящее. У каждого своя правда, своя боль, свои обиды. И никто не виноват, и все виноваты”.
Внук вдруг поднял голову:
— Бабушка, а ты чего хочешь?
Вопрос был такой простой и такой сложный, что Галина Петровна растерялась.
— Я… — она замялась. — Я хочу, чтобы вы не ссорились.
— Это невозможно, — буркнула Лена.
— Почему? — спросил внук.
— Потому что у нас у всех свои счёты, — ответила Ирина.
И тут Галина Петровна поняла: она всю жизнь пыталась быть для всех хорошей, всех спасти, всех помирить. А себя — забыла. И сейчас, когда всё рушится — работа у Виктора, деньги, отношения — она опять должна всех спасать. Только вот сил нет.
— Мам, ну ты не переживай, — Лена вдруг смягчилась. — Мы разберёмся.
— Конечно, — поддержала Ирина, но в голосе её не было уверенности.
Виктор вернулся с балкона, посмотрел на всех и сказал:
— Может, хватит? Давайте просто поедим.
Они ели молча. Стук ложек о тарелки звучал как тиканье бомбы замедленного действия. Галина Петровна поймала взгляд Лены — колючий, обиженный. «Опять считает, что с ней поступают несправедливо», — поняла она безошибочно. Ирина сгорбилась, будто на её плечи положили невидимый груз. Виктор механически жевал, и по его сжатым челюстям было видно: мысленно он уже подсчитывает, на чём придётся экономить в этом месяце.
А в голове у Галины Петровны вдруг прозвучал голос — её собственный, но какой-то незнакомый, решительный: «Хватит. Хватит спасать тех, кто не просит о помощи. Может, пора наконец спасти себя?»
Хлопнула входная дверь. Галина Петровна вздрогнула, ожидая привычного опустошения, когда дом пустеет. Но его не было.
Она провела пальцем по ободку пустой чашки, смахнула крошки со скатерти. Телефон лежал рядом — молчаливое искушение. Раньше она бы уже набирала номер подруги, чтобы выплеснуть всё, что накипело.
Но сейчас... Тишина обволакивала её, как тёплое одеяло. Впервые за десятилетия эта тишина не казалась враждебной.
«Вот оно, — подумала она с внезапной ясностью. — Не победа. Не поражение. Просто — я есть. И, чёрт возьми, этого достаточно».