Арвис чинил часы. Не те, что висят на башне с треснувшим циферблатом, а те, что вросли в стены Ларкспира — механизмы, отмеряющие паузы между кадрами жизни. Его мастерская помещалась в бывшем киноаппарате: шестерёнки вместо стульев, маятник из киноплёнки, вместо окон — перфорированные экраны, сквозь которые лился свет чужих воспоминаний.
Город платил ему тишиной. За каждый отремонтированный интервал — минуту без голосов из прошлого. В ящике под столом хранились его сбережения: кристаллы тишины, звонкие, как слёзы. Сегодня их оставалось три. Ровно столько, чтобы не слышать её — дочь Элизу, кричащую из телефонной трубки за секунду до того, как поезд разорвал их диалог на «Я тебя» и «—».
— Прерванный эфир, — Сириус вошёл, раздвинув шторы из магнитной ленты. Его костюм сегодня был из шума — чёрно-белые помехи, складывающиеся в пиджачные лацканы. — Ты всё ещё коллекционируешь пустоту?
Арвис не поднял глаз. Вскрывал часы, где вместо стрелок — голоса: «Прости», «Не уходи», «Я боюсь».
— Они ломаются чаще, — он вынул шепоток «Я тебя люблю», заменив его тишиной из своего запаса. — Город стал громче.
— Потому что ты крадёшь его музыку, — Сириус поставил на стол кассету с надписью «Финал Элизы. Версия 12». — Хочешь знать, что было после тире?
Кассета заскрипела сама. Голос дочери: «— жду».
Арвис вырвал ленту. Слова рассыпались жуками, сгрызающими тишину из ящика.
— Она жива там, — Сириус поймал жука, превратив его в билет. — В версиях, где поезд опоздал. Хочешь слышать её? Плати паузами.
Ночью Арвис спустился в Подлинник — подземный архив Ларкспира. Полки тянулись до неба (или до потолка, если он тут был), забитые коробками «Неснятое», «Удалённое», «Забытое». Элизу он нашёл в секции «Монологи».
Катушка №13: она, 16 лет, в платье цвета пропавшего неба. Говорит в пустоту: «Пап, если ты это слышишь...». Дальше — шум. Но Арвис знал, как вставить тишину.
— Не надо, — Элиза появилась позади, её тело — склейка из всех версий: ребёнок, подросток, женщина с билетом «Несуществующая» на шее. — Ты превратишь меня в эхо.
Он запустил проектор. На стене ожила комната: он сам, молодой, дарит ей часы-кулон. «Они будут тикать, даже если нас не станет».
— Я не могу молчать, — Арвис вставил кристалл тишины в проектор. Кадр замер. — Прости.
Ларкспир взвыл, когда хроники начали гаснуть. Улицы теряли голоса: влюблённые застывали с открытыми ртами, аукционисты на площади немо показывали лоты, дети играли в пантомиму.
— Что ты наделал? — Сириус возник из разбитого экрана, его костюм теперь был рябью от статики. — Ты украл не паузы — сами звуки!
Арвис стоял на башне, держа часы Элизы. Вместо циферблата — её лицо.
— Я нашёл «после тире», — он нажал на заводную головку. Город ахнул.
Звуки хлынули обратно, но перекореженные: смех стал стоном, поцелуи — шипением змей, а голос Элизы звенел только в его часах: «Я тебя люблю. Жду».
Сириус, обугленный, склонил голову:
— Поздравляю. Теперь ты — громкость Ларкспира.
На следующий день жители обнаружили: все часы идут в такт сердцу Арвиса. А в мастерской, заваленной разбитыми кристаллами, играет запись:
«— жду. — жду. — жду».