“А что, если я просто не выйду из твоей квартиры?” — это была не шутка. Это была угроза. Причём такая, что волосы на затылке встали дыбом. Угроза, завернутая в меховую улыбку подруги детства, Тамары Анатольевны, с которой, казалось бы, пройдено было всё: и одеколон «Шипр» на выпускном, и первый муж — один на двоих, только с разной стороны.
Вера Павловна не была наивной женщиной. Она работала бухгалтером двадцать лет, а это значит — лживых глаз видела больше, чем камер наблюдения в «Пятёрочке». Просто раньше всё было проще: кто врал, тому не наливала. Сейчас же — не тот возраст, чтобы вычеркивать людей из жизни так резко, особенно если они сами к тебе в эту жизнь заползают, как тараканы в микроволновку.
Тамара появилась вечером, мокрая, как подгулявшая чайка. С чемоданом на двух колёсах и сломанной ручкой. На голове — платок, как у бабки, что кормит голубей у метро.
— Верусь, ты ж меня не выгонишь? — промурлыкала она, снимая обувь без приглашения. — Я только на пару деньков, пока у Лёшки ремонт, они с Катей решили стены снести. И, кстати, если тебе воняет моей курткой — это не я, это маршрутка. Там сидел мужик, по которому можно было снимать «Дорога в ад».
— Ага, конечно, заходи, — буркнула Вера, заливая в чайник воду и мысленно добавляя туда яд. — Как же я тебя выгоню. Ты же у нас жертва.
На третий день "пару деньков" превратились в коммуналку.
Тамара уютно разложила вещи по квартире: платья в Верин шкаф, тапки — в прихожую, где их было теперь четверо, будто жили две семьи. Зубную щётку — в стакан рядом с Вериной. Апофеозом стало то, что она перенесла свою подушку в зал, предварительно вытеснив Веру из её любимого кресла, где она смотрела сериалы про убийства с женской логикой.
— Ну чего ты как чужая-то? — бросила Тамара, запихивая пульт под подушку. — Я ж не насовсем. Тут такая история… У Лёшки плитка отвалилось, и вонь клея такая, будто крысы траванулись.
— Так поезжай в санаторий, — сказала Вера и тут же мысленно укусила себя за язык. Тамара посмотрела на неё как в суде на обвинителя.
— Ты считаешь, я — лишняя? — медленно произнесла она. — Угу. Знаешь, я думала, что мы с тобой свои. Я тебе сколько раз помогала? Помнишь, как с твоим Валерой я тебя вытаскивала?
Это был грязный приём. Потому что с Валерой Вера действительно тогда с ума сходила, и Тамара её тогда почти спасла. Почти. Потому что потом оказалось, что Тамара тоже с ним спала — «ну, чисто по-женски, чтобы проверить, насколько он гнилой». Проверка, конечно, удалась, но осадочек остался.
На четвёртый день у Веры дёргался глаз.
А на пятый Тамара начала переставлять мебель. Сначала — тумбочку: «тут неудобно провода висят». Потом — кресло. Потом предложила выбросить Верин сервант: «этот хлам морально устарел ещё до падения Берлинской стены».
— Я тут подумала, давай, может, кухню освежим? — спросила Тамара, с чашкой чая, как с гранатой в руке. — Плитку бы поменять и шкафы… или давай пока просто ящики переклеим плёнкой. У меня где-то осталась от кухни Кати — ярко-розовая, прям под твоё настроение!
— Ты у себя там переклеивай, — отрезала Вера, чувствуя, как в груди закипает что-то не чай, а что-то пожестче. — И вообще, мне кажется, ты немного задержалась.
— Вот так вот, да? — Тамара откинулась на диван, с лицом мученицы. — Я, значит, тебя спасала, а ты меня — на улицу?
— Ты не на улице, ты у сына! — Вера уже не сдерживалась. — Или у дочери! Или, чёрт возьми, сними гостиницу! Или вернись в свою нору с клеем! У меня нет больше сил. Это мой дом. Мой!
— А я не выйду, — вдруг спокойно сказала Тамара, поставив чашку на стол. — Ты ж сама сказала — как сестра тебе. Вот и живём теперь вместе. Семейка Аддамс, только без чувства юмора.
А потом она добавила:
— И знаешь, что самое интересное? Ты одна, Вер. Совсем. И когда у тебя инфаркт будет — зови кого хочешь, только не меня. Потому что, оказывается, я — лишняя.
Вере захотелось ударить. Сильно. Но она не могла. Потому что иначе бы не остановилась. В груди у неё что-то стучало, как отбойный молоток. Это была обида. Нет, не за плитку, не за кресло. А за то, что она когда-то верила, что Тамара — её человек.
А сейчас в её квартире жила чужая женщина. В наглую.
***
“Не ищи меня. Я взяла своё.” — записка, оставленная на кухонном столе, была написана жирной шариковой ручкой, с жирной же наглостью и без намёка на объяснение. Подписи не было, но пахло дешевыми духами, которые всегда были у Тамары. Запахом "неблагополучия и претензии на роскошь".
Вере показалось, что в квартире стало тише. Неприятно тише. Как будто из неё вынули клок раздражения, но оставили дыру — и теперь там гудит воздух. Она прошлась по комнатам. Всё лежало не так. Словно кто-то провёл ночную инвентаризацию её жизни и внёс правки.
Чайник не свистел. Кровать заправлена по-армейски. Таблетки от давления исчезли.
— Я взяла своё? — переспросила Вера в воздух, сдерживая паническую волну. — Это что, шутка такая?
На автомате она проверила документы, деньги, нижнее бельё (на всякий случай — мало ли, Тамара решит начать новую жизнь в её лифчике). С документами всё было на месте. А вот золотые серёжки, те самые, что Валера подарил в тот редкий момент любви между скандалами, — исчезли.
И не только серёжки.
— Сука… — шепнула Вера, чувствуя, как начинается приступ — не медицинский, а человеческий.
Такой, после которого или едешь в санаторий, или бьёшь кого-то табуреткой.
Позвонила Тамаре. Гудки. Без ответа. Потом — короткие, как у человека, который либо сел на кнопочный телефон, либо просто блокнул. Второе — вероятнее. Тамара умела вычеркивать людей из жизни не хуже, чем скидывать лишний вес за счёт чужой карточки.
Вера накинула пальто и пошла к соседке — Наталье Игоревне. Та была женщиной из серии «услышала шорох — вызвала МЧС».
— Ты знаешь, Тамара ушла сегодня ночью? — спросила Вера, стоя в дверях с видом ученицы, которую поймали с контрольной.
— Ушла? — переспросила Наталья Игоревна, присматриваясь. — Да она тут вчера на лавочке с каким-то мужиком целовалась, прости господи. Я думала, это твой новый кавалер. Но, знаешь, у него было лицо — как у коллектора. Или как у сына прокурора. С виду приличный, а за спиной — папка с делами.
— Мужик? Целовалась? — Вера чуть не потеряла равновесие. — А какой был?
— Да обычный. Седой, пузатый, в пиджаке. На ноге спортивные штаны. Видно, спешил. С ней?
Вера молча развернулась и пошла обратно.
Её вещи пропали. Вещи, которые она хранила как реликвии, как якорь в этом дрейфующем мире. А Тамара… Тамара взяла своё. Вот только вопрос — что именно считалось её?
На кухонном столе лежала ещё одна записка. Маленькая, как чек. Вера не заметила её раньше — она упала между хлебницей и телефоном.
На ней было написано:
“Если бы ты меня не выгнала, я бы не вспомнила, кто я.”
— Ты что, героиня сериала? — вслух прошипела Вера, сжав бумажку в кулак. — Ты — змея в приличной кофте.
На всякий случай она поехала к Лёшке — сыну Тамары.
Тот открыл дверь в футболке с надписью «Жду кофе и смысла жизни» и усталым лицом.
— А, вы по поводу мамы? — зевнул он, поправляя очки. — Она к нам не приходила. Она вообще пропала. Катя говорит, может, в монастырь ушла. А может, в Сочи. Она у нас импульсивная.
— Серьги? Бижутерия? Таблетки? — резко спросила Вера.
— Не знаю. Но мамка умеет красиво исчезать. В девяностых дважды сбегала от отца с его водителем. Оба раза возвращалась с новой сумкой и объяснением про "ретрит".
Вернувшись домой, Вера сделала кофе, достала ноутбук и впервые за долгое время зашла в свой старый почтовый ящик. Там лежало одно письмо. Отправлено накануне. Без темы. Внутри — фотография.
На фото была Вера. Спящая. В халате. На кухне.
Сделано явно ночью. Слишком близко. Слишком небрежно.
И подпись под фото:
“Иногда чужая жизнь так уютна, что в ней хочется остаться навсегда. Но я решила — пусть будет честно. Возьми назад всё своё.”
Она не взяла золото. Она взяла фотографии. Она взяла воспоминания. Она взяла — себя.
И оставила за собой пустоту.
В тот вечер Вера удалила номер Тамары. Заблокировала её везде.
Потом включила телевизор и нашла фильм, в котором женщина выгоняет бывшего, вытирает слёзы и идёт пить шампанское.
Она налить не успела.
В дверь постучали.
Глухо. Один раз. Как в фильмах, где за дверью стоит конец.