Жил-был, не в сказке сказано, не пером описано, дед казак по имени Митяй. Жил он в станице, что на самом берегу Дона-батюшки. Был он высокий, плечистый, а борода — бела, как иней по утру, чуть не до пояса спускалась.
Гутарили люди: Дед Митяй Дон знал лучше, чем свою ладонь. Где рыба водится, где перекат шумит, где яма прячется — всё ему ведомо. И ветер донской был ему не враг, а товарищ. Как зашумит над водой, дед только усмехнётся:
— Здорово, братец. Опять шалишь?
Митяй был человек мудрый да добрый. Молодым — совета даст, старикам — в колодец ведёрко опустит, бабушкам — воды принесёт, а детворе — сказку расскажет. Сядут ребята у костра, глядят на него во все глаза, а он как начнёт:
— Было это, хлопцы и девки, ещё во времена, как мой дед с турками по Азову ходил…
Но больше всего любил он Дон. И всегда гутарил:
— Дон — это не просто река. Это душа казачья. Кто Дона не уважает — тот и себя не чтит.
И вот однажды, под осень, когда листья стали золотыми, а ветер — колючим, будто игла, случилась на Дону беда. Налетели тучи чёрные, завыл ветер, вздыбились волны — как кони бешеные, били о берега. Молнии резали небо, гром ухал, будто земля трескалась.
— Ой, что ж это творится-то? — шептались станичники, по куреням попрятались. — Не иначе, Дон на нас разгневался…
А дед Митяй, услышав, только нахмурился и молвил:
— Не злится Дон. Он мается. Болит у него душа. Что-то злое в воды его заползло, вот и страдает он от боли…
Не стал дед время терять. Взял свой старый баркас, проверил — крепко ли весла сидят, перекрестился и поплыл — прямо в самую гущу, против течения, в бурю.
Плывёт — волна за волной, ветер хлещет, дождь, как из ведра, а он всё гребёт. Казак — не из тех, кто назад пятится. Наконец, за третьим изгибом реки увидел он страшное зрелище.
На дне, среди булыжников, сидело чудовище. Огромное, как сом, только с зубами да глазами огненными. Вокруг него клубился мрак, муть и туман, что поднимался вверх и превращался в чёрные тучи.
— Вот ты где, лихо донское! — крикнул Митяй. — Что ж ты тут затеял? Людей пугать вздумал?
Подняло чудовище голову и глухо отвечает:
— Я — Хозяин Тины. Я дух древний. Люди забыли меня, забыли, что Дон — святыня, а не просто вода. Мусорят, берег не берегут, к реке — как к лужице. Вот я и поднялся, напомнить, кто здесь хозяин.
Дед почесал бороду. Сразу понял — силой тут ничего не решишь. Дух этот не простой, из стародавних времён.
Но и отступать не собирался. Казак не для того в бурю выходит, чтоб назад возвращаться.
— Слушай, Хозяин Тины, — гутарит он твёрдо. — Дон — не только твоя стихия. Это наша река. Люди здесь живут, детей растят, рыбу ловят, воду пьют. Мы любим Дон, только, может, за заботами забылись. Дай нам шанс — мы исправимся.
Чудовище молчало, потом произнесло:
— Если докажешь, что люди по-прежнему любят Дон — я уйду. Но знай: это будет непросто.
Вернулся Митяй в станицу, собрал народ. Рассказал, что видел, что слышал. И не испугались казаки. Решили — будем доказывать.
Утром вышла вся станица на берег. Молодые — убрали мусор, бабушки — венки сплели из донских цветов, пустили по воде. Старики запели песни старинные, такие, что ещё при Екатерине пели. Дети бросили в воду хлеб — как знак благодарности.
А Дед Митяй снова сел в ладью и поплыл на середину реки. Там, где сидел Хозяин Тины, уже было светлее. Туман рассеивался, а чудовище стало меньше и не такое страшное.
— Видно, ты не соврал, — сказал дух. — Люди ещё помнят. Дон для них — родной. Я уйду. Но если опять забудете, вернусь. И тогда уже не поговорим.
Сказал — да и исчез. А над Доном снова солнце, небо ясное, волна — тихая, как колыбельная.
С тех пор в станице берегут Дон, как сердце родное. А дед Митяй, как и прежде, собирает детей у костра и рассказывает сказки. Только теперь в его рассказах есть ещё одна — про то, как любовь к родной земле сильнее любого зла.
А на берегу можно и по сей день услышать, как старики гутарят:
— Помни Дон, как Дед Митяй учил — и будет тебе счастье.
Конец. А сказка — жива, пока жива память и казачья душа.