Дождавшись, когда Разумов повернется к кустам спиной, лиса выскакивала на песок, выхватывала из ведра рыбину и стремглав уносилась в заросли.
Разумов уже привык к воровке. Она ему даже нравилась — рыжеватая с серым пузом, молчаливая и пугливая. Чем-то похожа на его бывшую жену Наташу. Так он и прозвал лису — Наташка. И не шугал ее — пусть кормится, все лучше, чем за мышами целыми днями по полям скакать.
Наташка провожала его до дома, стоявшего среди сосен у подножия холма, и ждала, когда Разумов вынесет ей куриную ножку или огурец — обожала огурцы. В конце концов лисица поселилась во дворе — Разумов сколотил ей будку наподобие собачьей — и почувствовала себя хозяйкой. Стоило оставить дверь открытой, как лиса забегала в дом и садилась в кухне у плиты, подняв узкую мордочку к хозяину. Спала у него в ногах, а иногда рядом, на второй подушке. И просыпаясь по утрам, Разумов всегда говорил: «Ну вот, Наташка, ты и вернулась».
Пять лет назад жена ушла к другому и уехала с ним за Урал.
Однажды Разумов посадил лису в корзинку и отвез в ветеринарку, где животному сделали все полагающиеся прививки.
«Это лисенок, - сказал фельдшер Привалов. - И не лиса, а лис. Мужичок. А вонючий-то, Господи».
«Значит, не Наташка?»
«Может, и Наташка, только с яйцами. - Фельдшер подмигнул. - Как твоя бывшая».
Разумов владел автомастерской, починял машины что наши, что не наши, а в дизелях разбирался так, что к нему приезжали даже из Рязани и Владимира.
Утром к нему пришла соседка Лилечка — невысокая, малогрудая, широкобедрая, но не рыжая. Заявляясь к соседу, она всегда подкрашивала глаза и губы.
— Опять сломалась?
— Опять, - сказала Лилечка. - Только не машина — коляска.
Миша Расторопов, муж Лилечки, года три назад упал с крыши и сломал позвоночник, поэтому ходить не мог — тощий, серый, он сидел в инвалидной коляске, одетый в памперс, и с трудом выговаривал слова: «Ли, грязно», - и Лилечка меняла ему памперс. Она работала санитаркой в больнице, памперсами разживалась в церковной благотворительной лавке, хваталсь за любую работу, но лучше всего у нее получалось стричь старушек на дому, хотя старушки платили мало.
Разумов бережно извлек Мишу из коляски, уложил на пеленку, расстеленную на постели, и взялся за коляску.
— Колесо заедает, - сказала Лилечка. - Может, чаю, Саш?
— Не, спасибо. Давай-ка посмотрим.
Он разобрал коляску, поменял что-то, смазал, собрал, вернул Мишу на сиденье.
— Хорошо, - сказал Миша, роняя слюни на подбородок. - Теперь хорошо.
— Завтра заплачу, хорошо?
— Между своими деньги не ходят, - сказал Разумов. - Руки бы помыть.
Он вытер руки тряпкой, смоченной в бензине, потом вымыл с мылом — Лилечка поливала к колодца, черпая из ведра.
— Ты сегодня, смотрю, даже побрился.
— День рождения, - сказал Разумов.
— О, поздравляю, Саш!
— А поцеловать? - Он подставил бритую щеку.
Лилечка поднялась на цыпочки — ситцевое платье задралось — и приложилась губами к щеке.
— Помада осталось, - прошептала она.
— Помада — лучший подарок. - Разумов легонько шлепнул ее по крутой попе. - Ах, какая...
Лиса тявкнула.
— Ревнует, - со смехом сказала Лилечка.
— Она ж мужик, как она может ревновать.
— Ревнует, - повторила Лилечка нараспев. - Недаром ты ее Наташкой назвал.
— Ладно, пора мне.
— Сегодня ж суббота.
— Самые деньги.
Лилечка проводила взглядом огромного соседа, вздохнула и вернулась к Мише.
Вечером Разумов принял душ, еще раз побрился, откупорил бутылку самогона, который помаленьку гнал для себя, не на продажу, и открыл баночку шпротов.
— Люблю шпроты, - сказал он Наташке. - Хочешь попробовать?
Положил рыбешку на блюдце, поставил на пол.
Лисенок слизнул рыбу и посмотрел на хозяина.
— Не, - сказал Разумов, - больше не дам — тебе вредно, а мне мало.
Выпил, закусил.
Стукнула калитка, в дверь тихонько постучали.
На пороге стояла Лилечка в коротком ситцевом платье, пахнущая духами, с корзинкой в руках.
— Ну еще раз с днем рождения, Саша. - Голос ее сбился. - Чего-то я волнуюсь.
— Заходи, заходи, чего мы в дверях-то...
Принес стул, на который Лилечка села, обеими руками придерживая подол платья.
— А там что?
Лилечка сняла платок с корзинки, открыв взгляду красивый пирог.
— Ух ты! - Он склонился к ней, поцеловал в щеку рядом с ухом. - И пахнешь ты — с ума сойти. Спасибо.
Он сел напротив, разлил самогон по стаканчикам.
— Я его так не могу пить...
— Хорошо.
Он взял банку с вареньем, налил самогонки, размешал столовой ложкой, налил Лилечке.
— За твое здоровье, Саш. И спасибо тебе... ну за коляску...
— И за тебя, Лилечка. И за дочку твою, чтоб все у нее с мужем хорошо было. И чтоб Миша поправился.
Выпили.
— Это вряд ли, - сказала Лилечка. - Не поправится. Доктор говорит, с легкими у него беда... да и вообще застой...
— Бог терпел и нам велел, - задумчиво проговорил Разумов, накладывая Лилечке в тарелку вареной картошки с мясом. - Ты поешь, поешь.
— Куда мне. - Лилечка со смущенной улыбкой хлопнула себя по бокам. - Скоро в дверь не пройду.
— Пройдешь. - Разумов вдруг низко наклонился к ней и повторил с жаром: - Пройдешь. Еще как пройдешь.
Лилечка вздохнула.
— У тебя кожа вон какая нежная — проскользнешь.
— А почему у вас с Наташей детей не было, Саша?
— Не хотела она. Боялась, что растолстеет.
Лилечка покачала головой.
— Всего боялась. - Разумов пожал плечами. - Все ей хотелось чего-то... а чего — сама, думаю, не понимала... - Понизил голос. - Просила, чтоб я ее ударил...
— Боже ты мой!..
— Ага. Говорит, стукни меня — тело кулака просит.
— А ты?
— Ну... как это — стукни? Она ж не мужик, чтоб ее бить. Да я и с мужиками не особенно чтобы дрался...
Лилечка рассмеялась.
— Да кто на тебя, медведя, осмелится-то?
Разумов засмеялся, разлил по стаканчикам.
Выпили.
— Я вот после родов сначала раздалась — ох как, а потом ничего, сошло... ну не все, конечно, но сошло...
— Да не выглядишь ты толстой, Лилечка. - Он встал, вдруг подхватил ее на руки. - Как пушинка...
Лилечка обняла его за шею, закрыла глаза.
— Взялся — неси.
Под утро он проводил Лилечку до ее крыльца.
— Еще раз с днем рождения, Саша. - Поцеловала его в губы. - Хороший ты мужик, даже лиса тебя любит... и про пирог не забудь...
— Роди мне кого-нибудь, а?
— С ума сошел...
— Роди. Мальчика, девочку — все равно. Я никого в обиду не дам.
— А Миша?
— А что Миша? Да смирится он, мы ж его не обидим...
Лилечка коснулась пальцем его губ.
— Страшно, Сашенька. Это ж всю жизнь ломать.
— Мне тоже. Нет, теперь мне не страшно. Однова живем.
— Иди спать — Наташка заждалась.
Лисенок тявкнул.
Миша взял обе руки Лилечки в свои и поцеловал сначала в левую ладонь, потом в правую.
Повернулся и ушел к себе, бережно закрыв калитку, чтоб не разбудить Мишу.
Выкурив на крыльце сигарету, включил свет в кухне, вымыл посуду, поймал себя на том, что улыбается, нахмурился.
— Пора спать, Наташка.
Лег.
Лисенок пристроился рядом.
— Дочку назовем Наташкой. Или, может, Лилечкой. А лучше Зоей, как маму. Зоя. Зоя Александровна.
Лисенок вытянулся рядом с ним, зевнул.
— А если сын, то Илья. Как пророк. Илья Александрович.
Выключил ночник и лег на живот, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла Лилечкой.
— Лисенок, надо же, - пробормотал он. - Я-то думал, девчонка, а ты пацан...