Славный подвиг одного из воинов князя Владимира описан в русской летописи и исландской саге. Скандинавы приписывают эту победу в единоборстве служившему на Руси исландцу Бьёрну, герою и скальду из Хитдаля. Но в русских летописях имя славного воина изменено, так как русские монахи, скорее всего, считали Бьёрна убийцей святого Бориса.
Скальд Бьёрн на Руси начала XI века
В поздней исландской саге «Bjarnar saga Hítdælakappa» рассказывается о Бьёрне Арнгейрссоне, выходце из долины Хит в Исландии. Исследователи, в частности Дарья Глебова, считают, что само произведение имеет сложную структуру и происхождение, напоминая одновременно и баснословную сагу о древних временах с подвигами и драконами, и рыцарскую сагу о борьбе за любовь.
При этом в основе повествования лежат стихотворные висы самого Бьёрна, который обладал незаурядным поэтическим талантом. Во многом, его поэзия недооценена и не переведена на современные языки. Скорее всего, висы Бьёрна написаны постфактум событий, в конце его жизни (около 1024 года) или даже после гибели - его последователями.
Основной сюжет саги строится вокруг любви Бьёрна к Оддни, которая выходит замуж за его друга Торда. А начинается рассказ с того, что в Норвегии Бьёрн передаёт Торду кольцо для Оддни, а сам отправляется за славой на Русь. Торд обманывает девушку и женится на ней, а Бьёрн не может вернуться домой из-за полученного в поединке ранения, поэтому Оддни считает, что её возлюбленный погиб в русских землях.
На Руси Бьёрн служил князю Владимиру в течении трёх лет, по внутренней хронологии саги, до 1014 года. Он совершил героический подвиг, убив во время усобицы в единоборстве родственника Владимира по имени Кальдимар, за что получил прозвище "героя из Хитдаля" (Hítdælakappa). Сага говорит, что Кальдимар имел равные с Владимиром права на власть.
Историки считают имя противника Бьёрна выдуманным, что вместе с размытым статусом родственности указывает на слабую связь поздней саги с русской реальностью XI века. Мы можем даже сказать, что имя Кальдимара выдумано как "рифма" к имени Вальдимара (Владимира), а его значение как "хладоизвестный" ни на что не указывает (кроме как на "белых ходоков" и "истинный север"). Так что трудно сказать, что за князь скрывается за этим именем в висе Бьёрна.
Вместе с тем, есть предположения, что в истории с Кальдимаром отразились реальные междоусобные войны на Руси в X-XI веках. Владимир воевал со своим братом Ярополком, который был убит двумя варягами. Его отпрыска Святополка Владимир посадил в тюрьму, из-за чего в 1013 году столкнулся с Болеславом Храбрым, тестем Святополка. В 1014 году Владимир планировал войну со своим сыном Ярославом, что в 1015 году, после смерти Владимира, вылилось в полномасштабную усобицу между наследниками престола.
В частности, есть версия, что исландец Бьёрн, упоминаемый в "Саге об Эймунде" как убийца конунга Бурицлава, это одно и то же лицо со скальдом Бьёрном Арнгейрссоном. За именем Бурицлава может скрываться не только польское имя Болеслав, но и русское Борислав, или Борис. В переводе канона Иоанна Русского, сделанном не позднее 1072 года, к Борису применяется эпитет Славный, что как раз и превращает его имя в славянское Борислав.
В прошлом очерке мы отметили, что символика "русских" стихов Бьёрна Арнгейрссона - шатёр и меч - совпадает с атрибутами, указывающими в русской традиции на убийство князя Бориса Владимировича. Летопись хоть и называет заговорщиками вышегородцев, но роль довершителей злодейства отводит двум безымянным варягам.
Так что есть вероятность, что в убийстве князя Бориса участвовал воин и скальд князя Владимира - исландец Бьёрн Арнгейрссон - и об этом знали русские летописцы XI века.
Чтобы понять это, разберём связь сведений летописи и саги об эпизоде о подвиге воина князя Владимира.
Поединок Бьёрна в русской летописи
Обратим внимание на то, что описание поединка Бьёрна Арнгейрссона на Руси, подкреплённое его оригинальной висой, напоминает описание схожих поединков в русской летописи XI века. Во времена Владимира, в частности, описан поединок русского и печенежского воинов на Трубеже, который известен в русском фольклоре как подвиг Яна Усмовича или Никиты Кожемяки.
Сравним очень близкие описания поединков отрока Владимира с печенегом и Бьёрна с родственником князя Кальдимаром.
Сага описывает противника Бьёрна как "великого и могучего" (mikill ok máttigr), "величайшего воина, умелого в борьбе и очень смелого" (hermaðr inn mesti ok vígfimr ok mikill afreksmaðr). Летопись также даёт характеристику вражескому поединщику - "бѣ превеликъ зѣло и страшенъ" - отмечая, что русский отрок был среднего роста.
Противник выступает с инициативой поединка, альтернативой которому выступает полномасштабная война. "Предложил он ему поединок или же сражаться им со всей своей ратью" - "Пусти ты свой мужь, а я свой, да ся борета. Да аще твой мужь ударить моимъ, да не воюемься за три лѣта".
В обоих описаниях князь Владимир ищет поединщика среди своих воинов, но никто не решается на бой. "Тогда конунг стал спрашивать своих людей, пойдут ли они на поединок, но им не хотелось..." - "И не обрѣтеся никдѣже... И поча тужити Володимѣръ, сля по всимъ воемь своим".
В обоих описаниях на поединок вызывается сторонний человек, а схватка ведётся по неким правилам на отведённом месте (скандинавское - "остров" (хольм), русское - "поле"). "Были тогда прочтены законы поединка (хольмганга)" - "И размѣривше межи обѣима полкома, и пустиша я к собѣ".
Бой заканчивался тогда, когда противник был повержен на землю: в саге это выражено словами "пал перед Бьёрном", в летописи - "ударил им о землю".
После победы князь воздаёт почести победителю. "Получил Бьёрн за то великую славу и почет от конунга" - "Володимиръ же великомь мужемь створи того и отца его. Володимиръ же възвратися вь Киевь с побѣдою и славою великою".
Завершаются оба описания неким "прозванием" в честь подвига. В саге говорится, Því var Bjórn síðan kappi kallaðr ok kenndr við herað sitt, что буквально переводится как "а потому Бьёрна с тех пор звали героем, и прозывался он по своему округу". В летописи же говорится не о человеке, названном в честь места рождения, а о названии города по героическому событию: "Володимѣръ же, рад бывъ, и заложи городъ на броду томь и нарче и́ Переяславль, зане перея славу отрокъ".
Летописец пытается объяснить название города Переяславля через подвиг юноши, так как тот "переял славу". В некоторых летописях (например, в Радзивилловской) и вовсе говорится, что город был назван в честь победителя, которого звали Переяславом. Последняя версия более правдоподобна с точки зрения лингвистики, но вся эта история не согласуется с упоминанием Переяславля уже в договоре Руси и Византии 944 года, задолго до Владимира.
А вот элемент "переятия славы" подтверждается и сагой о Бьёрне.
Как можно "переять славу"?
Мотив "переятия" славы является поэтическим штампом, хорошо известным по "Слову о полку Игореве" и летописям XI-XIII веков. Слава была неким объектом, с которым герои древнерусской поэзии совершали разного рода действия: похищали, разбивали, трепали, звенели ею.
В саге о Бьёрне тема славы также проходит рефреном: Кальдимар совершал набеги, чтобы завоевать славу и поэтому ему не было равных в славе на всём Восточном пути. После победы над Кальдимаром раненный Бьёрн, лежащий в шатре, также становится обладателем славы.
Бьёрн пишет о славе (frægr) в своей "русской" висе:
Hér myndi nú, handar,
hæft skiljum brag, vilja
líki fögr sem leika
Lofn, Eykyndill, sofna,
ef hörskorða heyrði,
harðla nær at værim,
gerðumk frægr, með fjorða
fleina vald í tjaldi.
Он обращается в стихах к своей возлюбленной (называя её Eykyndill - "светоч острова"), оставленной в Исландии, мечтая, будто она лежит вместе с ним в шатре, подаренном "владыкой копий (главой войска) и фиордов (государства)", то есть Вальдимаром (имяславие в форме vald í tjaldi), слыша шум битвы (hörskorða - "волны моря") и его стихи. "Я стал бы славен", - мечтает Бьёрн.
В саге слава не только атрибут противника и цель Бьёрна, она имеет опредмеченную форму: конунг дарит Бьёрну оружие убитого им Кальдимара, в том числе и меч Меринг, имя которого можно перевести как "славный (знатный, хвалёный)".
То, что для Бьёрна, как и для автора саги, слава была также опредмечена в виде меча, говорит другая его виса, в которой он упоминает Меринг (Mæringr), вероятно обозначенный им как "острие Кальдимара"(Kaldamarsnauta). Так как эта виса о вещем сне предвещает смерть Бьёрна, в ней говорится, что меч сломан (braut). Во всём этом можно усмотреть скандинавское восприятие русского поэтического образа "переятия", удержания и "разбития" славы.
Draum dreymðumk nú, Nauma
Niðbrands skarar landa
(koma mun Yggr at eggjar
enn bragsmíðar kenni),
báðar hendr í blóði,
(braut Kaldamarsnauta)
(mér) ok kendr (í mundum)
Mæringr roðinn væri.
В этой части саги есть и другие заимствования русских поэтических стереотипов. В её тексте, как и в описании схватки Мстислава и Редеди 1022 года в летописи, говорится о том, что поединок - это избежание напрасной гибели дружины, а от его исхода зависит обладание территорией победителем.
Кроме того, конунг в саге предлагает своему родичу, имеющему равное право на трон, поделить землю пополам. В русской истории эти реалии относятся к договору Ярослава и Мстислава 1024-1026 года.
Также речь Бьёрна очень похожа на клятвы и речи русских князей и дружины X-XII веков:
"Вижу я, что все ведут себя, как менее всего подобает мужам, когда господин их в беде. Я же потому уехал из своей страны, что хотел поискать себе славы. Здесь у нас два выбора: мужественно добывать победу, хотя на это мало похоже, при том, с кем надо бороться, или же погибнуть, как подобает смелым мужам, и это лучше, чем жить со стыдом и не сметь добыть славы своему конунгу, и я собираюсь бороться с Кальдимаром".
Такие клятвы мы встречаем в описании летописью подвигов Святослава (X век) и в эпизоде клятвы вышегородцев князю Святополку в 1015 году. Поиск "чести" для себя и "славы" для князя также упомянут в похвале курянам в "Слове о полку Игореве".
Как объяснить структурную и текстуальную близость рассказов о единоборствах на Руси в саге о Бьёрне и в русской летописи?
Кнуд Великий слушает рассказы о Руси
Можно предположить, что описания единоборств были в XI веке стереотипными в социально близких дружинных кругах разных стран, но этот подход не может объяснить текстуальных совпадений (например, о трёх годах, которые упоминаются как срок мирного договора с противником в летописи и как срок службы Бьёрна на Руси в саге).
Проще, как и в ряде других случаев с сюжетами ранней летописи, предположить влияние на них скандинавской традиции. Но, статистически, "русские" эпизоды скандинавских саг чаще оказываются вторичны по отношению к русской летописи, как было, вероятно, и в данном случае.
Все упомянутые эпизоды летописи, с которыми у саги о Бьёрне есть пересечения, были известны летописцу Ярослава Мудрого, который описывал их с разной долей поэтических включений в своём тексте 1030-1043 годов. Эпизод с Редедей упомянут также в "Слове о полку Игореве" как сюжет песен легендарного песнотворца XI века Бояна, а в летописи рассказ о поединке имеет следы поэтического источника (об этом будет отдельный очерк).
Рассказ о битве Ярослава и Мстислава также имеет поэтический характер и, вероятно, принадлежит авторству самого летописца Ярослава, который, по нашему предположению, был посредником в переговорах между братьями.
Трудно представить, чтобы скальд Бьёрн Арнгейрссон, будучи на Руси, не проникся социально близкой ему русской поэтической культурой, по своему восприняв образы "переятия славы". Он мог заимствовать для себя сюжет о поединке отрока Владимира с печенегом. Вместе с тем, сюжетные элементы поэтических рассказов о событиях на Руси 1020-х годов Бьёрну не должны быть известны. Кто же тогда привнёс сведения о них в скандинавскую традицию и сагу о Бьёрне?
В битве между Ярославом и Мстиславом в 1024 году участвовал ярл Хакон Эйрикссон, герцог Вустера, который после поражения Ярослава вернулся в Англию. Русские поэтические строки о Хаконе (Якуне) из летописи имеют текстуальное пересечение с "русским" отрывком из скандинавской "Второй песни о Гудрун", в которой упоминаются русские князья, включая Ярослава Мудрого и его вассала и соперника Эймунда.
Это может объяснить, каким образом русские стереотипные сюжеты 1020-х - 1030-х годов попали в Скандинавию и в сагу о Бьёрне. Точкой схождения рассказов Бьёрна и Хакона о Руси как раз был лондонский двор Кнуда Великого, английского короля из датской династии.
Именно туда привёл путь скальда Бьёрна Арнгейрссона.
После службы на Руси он отправился в Норвегию и Англию, где служил ярлу Эйрику, отцу Хакона, и королю Кнуду Великому в период 1014-1016 годов по хронологии саги. Он также ходил из Дании три года в викингские походы на Швецию. Затем сага о Бьёрне много говорит об Олафе Святом, который захватил власть у Эйрика в Норвегии. Всё это также укладывается в указанный выше временной промежуток.
Однако, информация о событиях в Норвегии и Англии 1014-1016 годов весьма схематична, рассказана постфактум. Поэтому вполне можно сдвинуть отъезд Бьёрна из Руси на более поздний срок, когда Кнуд уже стал английским королём, Эйрик был у него эрлом в Англии, а Олаф обосновался на месте последнего в Норвегии. То есть можно сдвинуть прибытие Бьёрна в Англию на время после 1016 года, а точнее - на 1017 год.
Исследователи высказывают догадку, что именно Бьёрн Арнгейрссон привёз с собой в Исландию информацию о событиях на Руси в 1015-1017 годах, которая отразилась в "Саге об Эймунде". По характеру сведений данного текста также можно сказать, что отъезд информатора (Бьёрна) из Киева произошёл в 1017 году (после обороны Киева), так как русские события после этого года описаны в саге с грубыми допущениями (эпизоды пленения Ингигерды и смерти конунга Вартилава-Брячислава).
Для нас же важно, что эту информацию о событиях 1015-1017 годов Бьёрн мог донести и до английского двора Кнуда Великого, который, как мы знаем, решил в последствии выдать свою сестру Эстрид за сына Ярослава.
И именно к английскому двору Кнуда в 1030-1031 годах отправляется русское посольство, в которое, как мы полагаем, входил и летописец Ярослава, создавший текст, отразившийся в Новгородской первой летописи до 1017 года, и текст "Повести временных лет" о событиях жизни князя Мстислава 1020-х - 1030-х годов (записан между 1036-1043 годами).
Понятно, что, хоть рассказы о поединках и битвах Мстислава, ещё не были записаны, но уже могли существовать в виде стихов русских песнотворцев. Этот путь попадания русских сюжетов в Скандинавию являлся бы наиболее вероятным, но тут мы приходим к факту, что по какой-то причине все сведения, рассказанные на Западе скальдом Бьёрном Арнгейрссоном, в летописи Ярослава кардинально изменены или опровергнуты. Это касается и сведений саги об Эймунде до 1017 года, и вис Бьёрна о своём подвиге.
Здесь замешаны и поэзия, и большая политика.
Поединок скальда и песнотворца
Жизнь Бьёрна Арнгейрссона оборвалась в 1024 году в Исландии в результате столкновения с Тордом, которое началось с обмена стихами об Оддни, взаимных проклятий (нид) и вылилось в реальное кровопролитие.
Русский песнотворец, автор летописи Ярослава, соперничал уже с погибшим скальдом, опровергая его живые рассказы о Руси. Вероятным местом этого заочного поединка мог быть двор Кнуда Великого, где частенько исполнялись поэтические произведения. Так при английском дворе незадолго до русского посольства бывал скальд Сигват. А, по версии Саксона Грамматика, предыдущий муж сестры короля Ульф был убит после того, как он на пиру у короля распевал хвалебные песни о своих прошлых подвигах (события происходили в Дании в Роскилле).
Теперь русскому посольству пред лицом Кнуда предстояло доказать, что Илья Ярославич был достойным претендентом на руку и сердце Эстрид. И ради этого брака, как мы полагаем, и была написана добрая часть русской летописи, раскрывающая происхождение династии Рюриковичей. Кнуд и его родственники могли быть первыми слушателями стихов и рассказов, которые легли в основу этого текста.
Хроника, отразившаяся в Новгородской первой летописи, описывала события до 1017 года и заканчивалась житием Бориса и Глеба, которое последовательно опровергало сведения саги об Эймунде, бросавшие тень на репутацию Ярослава Мудрого. Сага называла Ярослава заказчиком убийства конунга Бурицлава, а в летописи инициатором убийства Бориса назван Святополк.
И теперь мы знаем, почему эту летопись нужно было подготовить к поездке в Данию и Англию в 1030-1032 годах: Кнуд знал о событиях на Руси от Бьёрна Арнгейрссона, то есть в версии саги об Эймунде. И это не устраивало русский двор.
У летописи была и вторая задача, ранее нами незамеченная, - очернить самого Бьёрна, который в одной саге назван непосредственным убийцей Бурицлава, а в другой - героем, убившим претендента на русский престол.
Если ранее мы видели, что летописный рассказ об убийстве Бориса опровергал в деталях "Эймундову сагу", то теперь мы знаем, что летопись Ярослава в том же духе переворачивает и сагу о Бьёрне из Хитдаля.
Вместо воина-варяга поединок выигрывает местный отрок-кожемяка, отец которого живёт неподалёку от будущего Переяславля. Вместо борьбы за трон и усобицы в летописи фигурирует оборона земли от кочевников. Никакого героя, прозванного по долине источника Хит - максимум отрок Переяслав, в честь которого назван Переяславль на реке Трубеж.
А где же шатёр и меч, которые Владимир подарил Бьёрну? О них летописец также говорит, но в рассказе об убийстве Бориса.
В летописи, как и в Эймундовой саге, подробно описывается шатёр Бориса-Бурицлава и то, что происходило вокруг и внутри шатра во время убийства. Сага говорит, что конунг всю ночь пил с дружиной, а летопись описывает ночную молитву князя и слуги. В саге исландцы Бьёрн и Рагнар отрезают голову спящему правителю, а в летописи князя пронзают копьями, а головы лишается его слуга Георгий.
В летописи говорится, что Бориса добивают два варяга. Один из них, по данным летописи Ярослава и чтений Нестора, вынул меч и театрально пронзил князя в сердце.
И здесь летописный рассказ уже переходит к деталям саги о Бьёрне, которых нет в "Эймундовой саге". Мы обнаруживаем тот самый меч Бьёрна Арнгейрссона: он вовсе не "слава", завоёванная героем в поединке, а позор исландца - орудие братоубийства!
Здесь же находится и "шатёр правителя", о котором в своих стихах говорит Бьёрн. В шатёр, который, по саге об Эймунде, варяги сдёрнули с места с помощью привязанной к дереву верёвки, в летописи обёрнуто тело Бориса, которое они везут в Вышгород. Слова "увертевши его в шатёр" могут, как и образ шатра над телом раненного Бёрна, обозначать могилу.
Поэтические аллюзии на похороны в летописи помимо оборачивания в шатёр возникают при словах о возложении Бориса "на кола", то есть на повозку. В языческих похоронах упоминается возложение на колоду/кладу, в том числе это слово упоминается летописцем при описании убийства и "похорон" Глеба.
На поэтические образы шатра-могилы и меча-славы Бьёрна летописец отвечает также поэтическими образами убийства и похорон Бориса.
Меч же Бориса к XII веку стал княжеской реликвией, он изображён на миниатюрах летописи, житийного сказания и иконах. Им владел Андрей Боголюбский, некоторое время княживший в Вышгороде. Вероятно, меч Бориса в его культе был символом отказа от вооружённой борьбы за власть. Так что похвальба Бьёрна о Меринге также опровергается церковной и государственной традицией в этой детали.
Летописец не оставляет камня на камне от подвига и славы Бьёрна, объявляя его, не называя по имени, законопреступником.
Как же быть с прямым упоминанием вышегородцев в качестве убийц в летописи? Почему летописец не называет имя Бьёрна, просто обозначая его как варяга?
Показания русских монахов о причастности Бьёрна к убийству Бориса
Вероятно, на Руси в XI веке знали об участии Бьёрна в убийстве Бориса, хоть его имя и не названо в летописи.
В "Чтениях о Борисе и Глебе" Нестора есть намёк на то, что добившие Бориса мечом в сердце были воинами Владимира. Князь молится перед смертью Богу, говоря:
"Ты послал в мир сына своего единородного, которого беззаконники предали на смерть, и я также был послан своим отцом защитить людей от нападающих на них варваров, и вот ныне поражён от слуг отца".
Именно Бьёрн был воином Владимира, тогда как Рагнар пришёл на Русь с Эймундом после смерти князя. И только один из варягов, по источникам, орудовал мечом.
Намёк на причастность человека по имени Бьёрн к этим событиям имеется в "Сказании о Борисе и Глебе", в котором описывается перенос Ярославичами мощей святых в новую церковь в Вышгороде в 1072 году. Автор описывает участие в церемонии князя Святослава, которого на литургии сопровождал некий Бьёрн (в тексте - Бьрн, Берн).
"И целоваша святааго Бориса главу, а святааго Глеба руку. Възьмъ же, Георгии митрополитъ благославяше князе Изяслава и Всеволода. И пакы Святославъ, имъ руку митрополичю и дрьжащю святааго руку, прилагааше къ вреду, имъ же боляше на шии, и къ очима, и к темени. И по семь положи руку въ гробе, начаша же пети Святую Литургию. Святославъ же рече къ Бьрнови: “Нечьто мя на голове бодеть”. И съня Бьрнъ клобукъ съ князя, и виде нъгъть святааго, и съня съ главы и въдасти и Святославу. Он же прослави Бога о благодарении святою"
В чём смысл появления в этой истории со святым ногтем, "бодящим" голову князя, человека по имени Бьёрн, трудно понять, если не знать "Эймундову сагу". Возможно, скептически настроенный по отношению к Святославу автор, возвышая Изяслава Ярославича, создавшего новый храм и претендовавшего на верховенство среди братьев, пытался что-то сказать читателям, связывая имя Бьёрна со сниманием княжеского "клобука" (шапки, символа власти).
По саге мы знаем, что Эймунд изначально привозит заказчику голову брата, а лишь затем устраивает похороны его тела. В русской традиции роль головы играет шапка князя. На миниатюре к "Сказанию" убийцы Бориса приносят заказчику шапку князя, а в каноне Борису и Глебу (около 1072 года) есть упоминание "венца" Бориса, который также связывается с убийцами князя.
Вероятно, в XI веке на Руси знали имена варягов, убивших князя Бориса, и автор "Сказания", артикулируя связь Бьёрна и Святослава, намекал на то что именно этот князь был бенефициаром изгнания Изяслава из Киева, предостерегая от конфликтов среди Ярославичей и уподобления убийце Бориса. Такие предостережения о десятикратном умножении кары для новых князей-законопреступников имеются и в "Повести временных лет" (пассаж о Ламехе).
Связать намёки о княжеском слуге Бьёрне, слугах Владимира, добивших Бориса мечом, с Бьёрном Арнгейрссоном, прозванным героем своего округа, позволяет риторика ещё одного летописца - ученика Феодосия Печерского, работавшего в конце XI - начале XII века.
В "Повести временных лет" в цитатах из Давида и Соломона, осуждающих убийство Бориса и Глеба, говорится о мече, вошедшем в сердце, а также о гибели грешников и их исторжении из родного села и земли.
"Оружье изьвлѣкоша грѣшници и напрягоша лукы своя истрѣляти нища и убога, заклати правыя сердцемь, и оружье ихъ вниде вь сердца ихъ, и луци ихъ скрушаться. Яко грѣшници погибнуть изьщезающе яко дымъ погибьнуть"...
"Сего ради Богъ раздрушить тя до конца и вьстерьгнеть тя от села твоего и корень твой от земля живущихъ"
О "стрелах зависти", которые пускались в Бориса и Глеба также говорится в каноне о них.
Это уже церковное проклятие в дополнение к поэтическому опровержению славы Бьёрна из Хитдаля. К нему могли приложить руку выходцы из окружения варяга Шимона (родственника Хакона-Якуна), прибывшего на Русь в 1024-1029 годах. После 1068 года он был тесно связан Феодосием и с Киево-Печерским монастырём.
Шимон, кстати, мог быть и информатором русского двора о том, какие саги рассказывают в Англии и Норвегии о Руси.
Есть и ещё один намёк летописцев на связь убийства Бориса с поэтическим искусством, ремеслом Бьёрна.
Вспомним, что именно Феодосий обвинял Святослава Ярославича в пристрастии к придворному песнотворчеству как к языческому и греховному занятию. Аналогичное пристрастие приписывается в летописи учеником Феодосия и Святополку Окаянному, которого наша летопись обвиняла в убийстве Бориса.
"Лютѣ бо граду тому, в немже князь унъ, любя вино пити со гусльми и съ младыми свѣтникы".
В переводе канона Иоанна Русского, который мы приписываем ближайшему соратнику Феодосия демественнику Стефану, это обвинение в "славолюбии" также имеется. Это делает возможным возникновение этого мотива ещё в 1020-е годы, но не позднее 1072 года.
Теперь мы понимаем политическую окраску неприятия Феодосием и его учеником песнотворчества, связанную с ролью скальда Бьёрна в междоусобной борьбе 1015-1017 годов.
О знании саги о Бьёрне говорят слова в летописи, которые, скорее всего, принадлежат летописцу Ярослава, и упоминают "хвалу" убийц Бориса:
"Оканьнии же убийци придоша кь Святополку, аки хвалу имуще, безаконьници".
Таким образом, грех скальда Бьёрна, убийцы святого Бориса, в политических целях переносился летописцами и монахами XI века то на Святополка Окаянного, то на Святослава Ярославича.
Загадки и намёки на убийц Бориса, названных в "Саге об Эймунде", в летописи и других памятниках XI века не ограничиваются только Бьёрном. Наш летописец, играя именами вышегородцев, якобы убивших Бориса, зашифровывает в них фигуру настоящего организатора покушения против князя, о котором также было известно английскому королю Кнуду.
Но об этом - в отдельном очерке.
Оставайтесь на канале!
#история литературы #история России #поэзия #скальды #варяги #летописание #история Англии #история Скандинавии