«Дети войны» – это не просто исторический термин. Среди нас до сих пор есть те, кто пережил это страшное время, и их рассказы несут в себе важные уроки стойкости и мужества.
Делимся с вами воспоминаниями профессора кафедры гражданского права Саратовской государственной юридической академии Зиновия Цыбуленко.
Цыбуленко Зиновий Иванович родился 30 августа 1937 года в д. Городоватке Широковского района Днепропетровской области Украинской ССР в семье крестьян-колхозников. Кроме него в семье было еще трое детей.
Родители работали в колхозе. Село состояло примерно из 120 дворов. Семьи в основном многодетные: от двух до восьми-девяти детей. Почти каждая семья имела в личном подсобном хозяйстве корову с приплодом, свиней, коз, кур, гусей, уток, овец.
«Годы Великой Отечественной войны, пожалуй, были самым тяжелым, опасным и страшным периодом в жизни каждого из таких, как я, оказавшихся на временно оккупированной фашистской Германией территории Советской Украины. Я никогда не смогу забыть и простить злодеяния фашистов, их преступления. В июле 1941 года в нашу деревню стали приходить беженцы из деревень, расположенных к западу от нас. Через некоторое время в нашу деревню вошли фашисты. На дверях наших хат их команда нарисовала какие-то знаки и ушла.
После этого нас с матерью заставили переселиться в маленькую кухню в хате, а сами захватили большую комнату, где разместились несколько фашистов. Вечерами они распивали спиртные напитки, играли в карты, курили, шумели. Когда утром они уходили на службу, сестра должна была убирать эту комнату от пустых бутылок, окурков, банок из-под консервов, другой мусор, мыть посуду. Фашисты также разместились в школе.
Когда немецкие части стали приближаться к нашей деревне, колхозники и жители села с целью спасения колхозных лошадей, коров, овец разобрали их и попрятали в своих дворах, огородах, оврагах, зарослях. Они верили в то, что фашистов быстро изгонят и колхоз снова продолжит свою деятельность.
Но фашисты, захватив деревню, заставили жителей вернуть всех животных обратно. Часть из них увезли в Германию, а на остальных заставили работать стариков и женщин на колхозных полях, забирая себе урожай. Жителям иногда выдавали за работу немного муки, репы, растительного масла или комбижира на едока, что было крайне мало. Вырубали свой огород возле хаты, фруктовые деревья, а также молодой щавель, крапиву, лебеду.
Фашисты отбирали у жителей коров, свиней, овец, птицу, другие продукты и имущество. Нередко поздно вечером или ночью, открыв кованым сапогом дверь, врывались в хату или в комнату, где жила мать с нами, делали обыск, требовали яйцо, масло, сало и другие продукты, а обнаружив их, забирали. Не только отбирали продукты, имущество, но и заставляли стариков и женщин вывозить с колхозных полей чернозем на телегах на станцию Николо-Козельск для отправки в Германию, а также рыть окопы в земле, перемешанной с камнем разной величины. В связи с этим продукты приходилось матери прятать в самых невероятных местах, чтобы фашисты не смогли их найти и забрать.
Ночами фашисты устраивали тайные облавы на парней и девушек 17-18 лет, которых после задержания увозили на работу в Германию. Как они потом рассказывали, работали на заводах, фабриках. Было очень тяжело, кормили плохо, жидкой похлебкой из воды и капусты или пареной брюквы с куском черного хлеба, спали в холодных, сырых бараках, часто болели. После возвращения домой по окончании войны они почти все очень быстро поумирали от чахотки, которой заболели еще в Германии.
Очень плохо было, когда в деревню врывались отряды вооруженных винтовками и саблями бандитов из так называемой калмыцкой дикой дивизии. В больших шапках из лисьего меха они с криками и стрельбой носились на лошадях по деревне, пугая жителей, врывались в хаты, отбирали у жителей продукты, одежду, обувь, животных, птицу, самогон, другое имущество. Молодых девушек 16-17 лет могли забрать и увезти с собой, вследствие чего их приходилось прятать.
Нашему дедушке приходилось прятать от них свою дочь, которой было чуть больше 20 лет. Зимы в 1942-1944 годов были холодными и многоснежными. Когда на деревню налетали бандиты, дедушка на ночь прятал дочь, мою родную тетю, под кустами боярышника, шиповника, засыпанными сверху снегом, укрывая ее теплой одеждой, одеялами, а рано утром забирал в хату, где она пряталась на печке, а мы, семь-восемь внуков, прикрывали ее, чтобы бандиты не могли найти. Мы все были пострижены наголо и проинструктированы дедом, бабушкой, матерями о том, что, если бандиты в поисках девушек захотят заглянуть на печь, мы должны будем стонать, хныкать, изображать больных тифом, которого они сильно боялись. В это время дед или бабушка, кто-то из матерей говорили бандитам, что мы больны тифом, и они быстро уходили. На ночь дедушка снова прятал дочь в заснеженном кустарнике до утра. Однажды его чуть не застрелили эти бандиты, обнаружив при обыске спрятанного в дальнем углу сарая поросенка, которого дед тайно выкармливал для содержания своих десяти внуков, чьи отцы, его сыновья, находились на фронте, их четырех матерей и своей дочери.
Застрелив поросенка, бандиты приказали обработать его для них, а сами ушли сказав, что скоро вернутся и заберут его. Не успел дед закончить обработку поросенка, как во двор пришли другие бандиты и стали забирать поросенка, несмотря на объяснения деда, что он обрабатывает поросенка для другой группы из их отряда. Тогда они поставили его к стене и хотели расстрелять. Но тут появилась первая группа бандитов, они решили спор между собой, а деда отпустили.
Мы с матерью часто жили в хате деда, которая находилась напротив нашей хаты метрах в ста, в частности после начала перестрелок из орудий и минометов между нашими красноармейцами и фашистами. Войска Красной Армии находились в деревне Ново-Курск на левом берегу реки Ингулец. Наша деревня была расположена в длинной широкой балке на правом высоком берегу этой реки, изрезанном оврагами, заросшим боярышником, шиповником, другими кустарниками, примерно в 35 километрах к югу от города Кривой Рог. Вдоль этого берега высотой до ста метров и более фашисты построили линию обороны, разместив также в нашей деревне в садах, оврагах, других скрытых местах пушки и минометы. Одна минометная батарея из трех минометов располагалась недалеко от хаты деда под холмом высотой 15-20 метров с крутым склоном – в мертвом пространстве.
Во время перестрелки снаряды и мины войск Красной Армии рвались часто в нашем огороде, за ним, иногда во дворе, поэтому было опасно оставаться в нашей хате и мы перешли к деду жить. При перестрелке снаряды и мины со стороны наших войск летели через двор деда и рвались в саду метрах в 15-20 от хаты. В это время мы прятались в хате деда, закрыв окна подушками, которые могли задержать осколки от мин, снарядов, если бы разорвались вблизи окон.
В начале 1944 года ночами мы часто стали слышать сильный и близкий гул самолетов, разрывы бомб и снарядов, как потом узнали, наши войска бомбили линию обороны фашистов у нашего села, находящегося примерно в километре от нее. В это же время стреляла и минометная батарея фашистов, расположенная рядом со двором деда; они бегали к ней и обратно.
4 марта 1944 года вокруг нашей деревни после обеда выставили автоматчиков и приказали всем жителям выходить за село, а тех, кто не выходил, выгоняли насильно. Как мы узнали потом, гитлеровцы якобы хотели расстрелять нас перед отступлением. В этот же день нам стало известно, что наши разведчики передали, чтобы мы в эту ночь перешли ночевать на левую сторону деревни в хаты, расположенные у подножья холмов, где более безопасное место. В деревне быстро стемнело, автоматчики тоже исчезли, народ стал разбегаться и прятаться в оврагах, балках, заросших боярышником.
В эту ночь мы спрятались сначала в погребе деда, который вырыт внутри холма в мертвой зоне, а потом поздно ночью дед перевел нас всех в хату, откуда гитлеровцы уже убежали.
Наше долгожданное освобождение состоялось рано утром 5 марта 1944 года, когда мы услышали родное многоголосое «Ура!» красноармейцев, освобождавших нашу многострадальную деревню, их стуки в окна и двери наших хат с призывом открывать двери своим и увидели в окна красные звездочки на их шапках. Убедившись, что перед нами свои, дедушка открыл двери хаты, куда вошла группа наших красноармейцев, разгоряченных боем. Стали нас поздравлять с освобождением, а мы их благодарили за это и желали скорейшей победы над фашистами. Освободили нас красноармейцы 8-й гвардейской армии генерала В.И. Чуйкова. После окончания боя и полного освобождения деревни появился и наш отец. Пробыв несколько дней в деревне, похоронив убитых, почистив оружие (я наряду с другими помогал набивать патронами диски автоматов ППШ), отдохнув немного, гвардейцы двинулись дальше на запад изгонять фашистов из нашей страны. С ними ушел и наш отец, провоевавший в этой армии до окончания войны, дошел с ней до Берлина. Он награжден орденом Отечественной войны I степени, медалями «За отвагу», «За взятие Берлина» и другими наградами.
После проводов красноармейцев почти все жители деревни пошли на линию обороны разыскивать свое имущество, забранное гитлеровцами для ее возведения: двери, доски, кровати, столы и другое имущество, пригодное для оборудования блиндажей, окопов, ходов сообщения и т.д. После изгнания фашистов колхоз продолжил свою деятельность. 1 сентября 1944 года мы пошли в школу: мы с братом в первый класс, а сестра Надя в 13 лет – в четвертый, так как успела до войны окончить три класса. Учиться было тяжело: не было бумаги, карандашей, ручек, перьев, чернил, мела, других школьных принадлежностей, учебников, нормальной одежды, обуви.
Зимой в школе было очень холодно, так как печку топили соломой, разным бурьяном, приходилось на уроках сидеть в верхней одежде, которая тоже не очень-то грела, как и старая, довоенная изношенная обувь. Поскольку у всех отцы, старшие братья были на фронте, в деревне остались только старики, женщины и дети, возникшие проблемы мы решали сами: шли с ребятами на бывшую линию обороны, где в полуразрушенных и уцелевших окопах, ходах сообщения и в других местах расположения фашистов находили различные бланки, схемы, карточки, оберточную бумагу, целые деревянные ящики из-под мин, снарядов, отрывали находящуюся внутри них фанеру, которая была чистой, но бледновато-желтого цвета, и использовали все это в качестве бумаги, причем неоднократно в целях экономии.
Вместо карандашей использовали свинцовые оболочки, которыми обматывались сердечники из твердой стали, находящиеся внутри пули для крупнокалиберного пулемета, очевидно, для утяжеления ее. Мы разбивали пули, извлекали эту свинцовую оболочку, раскатывали ее, придавая форму карандаша с заточенным конусом, и писали ими на нашей «бумаге» неоднократно, поскольку свинец легко стирался с нее.
В качестве чернил использовали сок темной пищевой свеклы, натирая ее на мелкой терке, через какую-нибудь тряпку выдавливали, отцеживали сок и писали им. В этих же целях использовали ягоды черного паслена, который рос в наших огородах и других местах. Поскольку такие «чернила» быстро высыхали, мы писали ими только на уроках в классе. Выполненное задание показывали учительнице, она проверяла, ставила оценку, после чего, легко стерев предыдущий текст, выполняли на этой же «бумаге» теми же «чернилами» другое задание. Перья делали в колхозной кузнице, куда мы приносили добытые в блиндажах, окопах линии обороны стальные пластины, а в плотне плотники вытачивали нам ручки и прикрепляли к ним перья. Часто мы сами выстругивали ручки и прикрепляли к ним перья. Каждый класс размещался в своем углу, и учительница переходила от одного к другому. Мел для школы по заданию, а точнее, просьбе учителя мы добывали в беловатых холмах, оврагах, находящихся возле деревни. Добытую беловатую глину мы высушивали на солнце или в сухом помещении, она становилась тверже, нарезали небольшими кусочками и писали ею на доске.
Иногда мы в письмах на фронт просили отца, чтобы прислал нам бумагу, и он в своих солдатских треугольниках присылал нам три-четыре листа хорошей бумаги.
Мы делили ее на троих, экономно использовали. Она была белой, плотной, с нее хорошо стирался предыдущий текст, написанный свинцовым карандашом или нашими «чернилами», и ее снова использовали для других заданий. Проблему обуви мы с братом частично решили, научившись изготавливать лапти из обнаруженной довоенной свиной кожи шерстью внутрь, с вложением туда стельки, соломы или сухой травы. В них хорошо было ходить, когда сухо, а осенью и весной, когда становилось сыро, лапти портились, размокали, расползались, ноги мерзли, мы простужались.
Очень тяжелыми были дни, когда почтальон приносил извещение о гибели на фронте кого-либо из мужчин деревни, так называемые похоронки, либо о пропаже без вести. Такую «похоронку» получила моя родная тетя о гибели мужа, у них было четверо детей от полутора до девяти лет. Мой дедушка получил такое же извещение о гибели сына, у которого осталось двое детей, по линии мамы пришла «похоронка» на ее родного брата Николая, у которого осталось трое несовершеннолетних дочерей. Это оба родные дяди. Подобных «похоронок» в нашу небольшую деревню пришло 15 или 16 штук.
С мая-июня 1944 года по предложению Широковского райвоенкомата мы с братом стали выращивать на своем огороде табак, сушили его и сдавали райвоенкомату для отправки его на фронт красноармейцам. Девчата шили кисеты, клали в них носки, шарфы, рукавицы, перчатки из овечьей шерсти, табак, носовые платки, вкладывали письмо «неизвестному красноармейцу с пожеланием скорейшей победы и возвращения домой» и приносили в школу, а из нее все это забирал райвоенкомат для отправки на фронт. Нам объясняли, что мы это делаем под лозунгом «Все для фронта! Все для победы!» и благодарили нас за такую работу.
9 мая 1945 года мы узнали о победе над фашистской Германией, в деревне был митинг, на котором нас поздравляли с победой. После освобождения деревни перезахоронили убитых.
Поскольку маме было тяжело содержать нас четверых, старшая сестра в 14 лет после окончания четырех классов в 1945 году бросила учебу и стала работать в колхозе.
В ноябре 1945 года с фронта вернулся отец и продолжил работать в колхозе, жить стало немного легче. Мы подрастали, помогали родителям вести домашнее хозяйство. Весной надо было вскопать штыковыми лопатами возле хаты огород размером 15 соток и в поле еще 10 соток. К концу дня уставали так, что спины не могли разогнуть. После этого надо было засадить оба огорода, поливать их, пропалывать для уничтожения сорняков, осенью выкопать картошку, морковь, свеклу, лук, другие овощи.
После сдачи выпускного экзамена за четвертый класс я перешел в пятый. В пятом и шестом классах я ходил в Ново-Курскую школу на левом берегу реки Ингулец. За неимением обуви многие из нас ходили в школу в сентябре-октябре босиком. При этом старались идти по проезжей части, покрытой земляной пылью с песком, она была теплее, чем трава. На тропе вдоль дороги росла трава, часто покрытая плотным инеем, из-за чего мерзли ноги.
В седьмом классе я учился в Андреевской школе в семи километрах от нашей деревни, а с восьмого по десятый класс – в Николаевской средней школе МПС СССР, находившейся в 11 километрах от нашей деревни, поэтому ежедневно преодолевал по 14 и 22 километра в школу и обратно.
В это же время, с 1950 по 1956 годы, я, как и другие ребята, каждое лето работал в колхозе где-то до 20 августа, после чего бригадир отпускал нас немного отдохнуть перед школой.
После окончания школы в 1955-ом год проработал в колхозе. В июле 1956-го был призван в ряды Советской Армии, откуда был демобилизован в июле 1959 году в связи с поступлением в Саратовский государственный юридический институт им. Д.И. Курского. В декабре 1963 года с отличием окончил вуз и был направлен на работу в суд в Ставропольский край. Проработав с апреля 1964 года по декабрь 1970 года народным судьей Ставропольского городского суда, в сентябре 1970 года поступил в очную аспирантуру родного института на кафедру гражданского права. После окончания аспирантуры в 1972 году защитил кандидатскую диссертацию и был оставлен работать на кафедре гражданского права СЮИ им. Д.И. Курского, где в 1991 году защитил докторскую диссертацию. Так я прошел путь от аспиранта до доктора юридических наук, профессора, заведующего кафедрой гражданского права Саратовской государственной юридической академии. С 2008 года – профессор этой кафедры, доктор юридических наук».
#НаучныйПолк #НаучныйПолкСГЮА #Победа80