— Смотри-смотри, опять с пакетами идёт. С пятого! Опять, небось, в «Магните» по акции отоварилась.
— Да ладно, Клав. Ты ж знаешь Галину... Она и с акцией — как с короной. Гляди, как шествует! Принцесса консервированного горошка.
Так начиналось каждое утро у парадного третьего подъезда на Прудовой улице. Скамейка у клумбы была, по сути, трибуной. Здесь заседали «наши» — Клава, Тамара Николаевна и временами Валя с восьмого. А «Галина с нижнего» — это была как сериал, вечно с новой серией.
Жила Галина в квартире №3, что прямо над мусоропроводом. Окна в палисадник, шторы всегда свежие, а запах — как из магазина французской парфюмерии.
Вся такая модная, с ногтями, губами и завивкой. Пятьдесят семь ей, а выглядит — будто сорок с натяжкой. Или с ботоксом.
— Всё бы ничего, — ворчала Клава, — если бы она не строила из себя хозяйку подъезда.
— И не крутилась бы возле Николая Петровича, — подливала масла Тамара. — У того жена год назад померла, а она — хоп! Уже с пирожками носится. Вдова на охоте.
А Николай Петрович был бывший инженер, пенсионер, вдовец и неплохой мужик. Одинокий, правда. Стал часто сидеть на лавочке — то газету читает, то с соседками перекидывается фразами. Но тут появилась Галина. И как будто заменила всё: и газету, и разговоры.
— Ну и пусть себе, — пожимала плечами Валя. — Может, человеку тепло надо?
Но Клава не могла просто так смотреть, как Галина, эта «из пятой», втирается в жизнь уважаемого мужчины, да ещё и играет в «скромную».
— Она не такая белая и пушистая, как кажется. Я, между прочим, знаю одну историю… — как-то сказала Клава, и глаза у неё блеснули.
История была давняя, ещё когда Галина только переехала. Тогда у неё была собака — шпиц по кличке Дюша. Милый, но гавкучий. Гавкал на всё, особенно по утрам.
Клава тогда писала заявление в ЖЭК и даже участковому жаловалась. А однажды собаку просто не стало. Галина обвинила «злых соседей», намекнув, что пса «отравили». После этого она вообще ни с кем не здоровалась. Только вот участковый тогда сказал, что «никакого преступления не нашли, собака старая была».
Но осадочек остался. И с тех пор между Клавой и Галиной — война.
Прошёл месяц. Николай Петрович начал появляться на лавочке… уже вдвоём с Галиной. Она — с термосом, он — с газетой. Сидят, смеются. Пару раз даже целовались. В щёчку, но — на людях!
И вот однажды на двери подъезда появилось объявление. Чёрным маркером, на ватмане:
«Собрание жильцов! Повестка: Самозахват территории, размещение личной мебели в общем коридоре, поведение отдельных граждан. Присутствие обязательно!»
Подпись: Инициативная группа.
— Это я, — шепнула Клава Тамаре. — Пора уже ставить её на место.
Собрание вышло бурное. Собралось почти полподъезда. Даже молодёжь с шестого пришла — интересно стало.
Клава встала, как депутат в Думе:
— Уважаемые жильцы! Сколько можно терпеть беспредел?! Сначала мебель у подъезда — скамейки, цветы, ковер на ступенях. Всё личное. Потом — пристройка сушилки! А теперь она ещё и Николая Петровича в свои сети затянула! А тот, между прочим, участник войны.
— Я не участник, — тихо поправил Николай. — Я в армии служил, но позже.
— Не важно! — отмахнулась Клава. — Главное — подъезд наш общий. А она всё под себя метит!
Все переглянулись. Некоторые покивали, кто-то усмехнулся. А потом встала… Галина.
— Можно? — спокойно сказала она. — Раз уж обо мне речь. Во-первых, ковёр я сняла неделю назад, вы же сами порвали его, Клавдия Аркадьевна. Во-вторых, скамейку с цветами поставила не я — а Наталья с восьмого, ей спасибо. А в-третьих…
Она обвела всех взглядом. Чуть прищурилась.
— Вы, Клавдия Аркадьевна, обвиняете меня в «самозахвате» и «соблазнении». Но давайте по-честному. Это вы пять лет назад пытались поселить в нежилой комнате свою племянницу, чтобы она «встала на очередь на жильё». И это ваш внук рисует на стенах и курит у мусоропровода. Мне участковый сказал.
В зале повисла тишина. У Клавы глаза стали, как у карася на сковородке.
— А Николай Петрович — взрослый человек. Если хочет пить чай со мной, а не слушать вечные сплетни, то это его выбор.
— Так! — сказал Николай, вставая. — Я скажу, раз уж мы тут. Я к Галине переезжаю. Нам с ней хорошо. А вам, Клава, советую отдохнуть. В санаторий съездите. Или, может, в монастырь. Поменьше будете в чужих делах копаться.
На следующее утро лавочка у подъезда стояла пустая. Клава не вышла. Тамара ходила кругами, но без подруги обсуждать было некого. А Николай и Галина сидели в тенёчке — с термосом, печеньем и, кажется, с удовольствием.
Прошёл день, второй. Потом Клава всё же вышла. Села. Молча. Никого не трогала. Только в сторону окна Галины хмыкала время от времени.
А потом, спустя неделю, к дому подъехало такси. Из него вышла тётка в леопардовом, с чемоданом.
— Извините, — обратилась она к Тамаре. — А здесь живёт Клавдия Аркадьевна? Я — её племянница. Она сказала, что можно «у неё пожить»...