Дождь стучал по крыше старого дома, словно пытался вымыть из щелей воспоминания. В гостиной, пахнущей нафталином и яблочным повидлом, собрались трое. Сестра и двое братьев. Между ними на столе лежал конверт с восковой печатью, а за окном маячил пожелтевший сад, где они когда-то делили вишни прямо с веток.
Мать умерла в четверг, между утренним кофе и прогнозом погоды. Инсульт – быстро, как она и хотела. Когда адвокат вскрыл конверт, младший, Андрей, уже потирал ладони: «Наконец-то продадим эту развалюху». Старшая, Ольга, сжала ворот свитера – того самого, связанного мамиными руками. Средний, Семён, молча смотрел на пятно ржавчины на потолке – след от протечки, которую он так и не починил.
Завещание оказалось простым: дом делился поровну. Но в последнем абзаце стояла приписка: «Тот, кто первым покинет дом, теряет долю». Адвокат пояснил: мать просила дать им неделю, чтобы решить всё миром.
Первые два дня они жили как в детстве: спали на раскладушках, ели тушёнку из общего котелка. Андрей шутил, что скоро заведут курицу, как в старые времена. Но на третий день Ольга нашла в буфете мамину шкатулку. Под бархатной подкладкой – фотографии: они трое на фоне яблони, папа живой, мама смеётся. А под ними – расписка от Андрея: «Займ 300 000 рублей на ремонт квартиры. Верну через год». Дата – за месяц до смерти матери.
– Ты даже маму обманывал? – голос Ольги задрожал, как тогда, когда она застукала его с сигаретой в 14 лет.
Семён попытался вставить шутку про инфляцию, но Андрей вырвал бумагу:
– Она сама предложила!.
Стол перевернулся, фотографии полетели на пол. К полуночи каждый сидел в своей комнате, двери заперты на ключ.
Дом начал мстить. На четвертый день Ольга услышала скрип половиц – точь-в-точь как мамин шаг, когда та проверяла, спят ли дети. Семён нашёл в саду свою старую бейсболку – зарытую в 2003-м после проигрыша в чемпионате. Андрей же каждое утро находил на кухонном столе чёрствый пирог с вишней – мамин фирменный рецепт, который никто, кроме неё, не умел готовить.
– Она здесь, – прошептал Семён, разглядывая треснувшее зеркало в прихожей, где когда-то висели их школьные грамоты. – Она хочет, чтобы мы...
– Чтобы мы передрались как пауки в банке! – Андрей швырнул в стену кружку с надписью «Лучшему папе». Она разбилась, обнажив ржавчину под штукатуркой.
На шестой день приехала риелтор. Ультрамариновый мерседес, лёгкий запах дорогих духов.
– За дом дадут 15 миллионов, – сказала она, щёлкая каблуками по скрипучим ступеням. – Но только если вынесете весь хлам до понедельника.
Ольга стояла у печки, гладя шершавую кирпичную кладку – здесь она впервые испекла блины для мамы. Семён крутил в руках папин компас – тот самый, что лежал в ящике с надписью «Не выбрасывать». Андрей уже нёс на помойку коробку с ёлочными игрушками.
– Стоп, – Семён вдруг загородил дверь. – А если не продавать? Жить здесь. Вместе.
Тишина повисла густым мармеладом, как в те вечера, когда они тайком доедали варенье из погреба.
– Ты спятил, – фыркнул Андрей, но в голосе дрогнуло что-то. – У меня кредиты, у Ольги...
– У меня ипотека, – старшая сестра опустилась на сундук, где хранились мамины платья. – И Миша в больнице...
– А у меня ничего, – Семён развёл руками. – Ни семьи, ни работы. Только этот дом. И вы.
Они продержались до утра седьмого дня. Андрей вышел первым – за сигаретами, как утверждал. Ольга – через час, сославшись на звонок из больницы. Семён остался, сидя на крыльце с отцовской гармошкой. Когда риелтор приехала с договором, он подписал всё, не глядя.
Чек разделили поровну. Ольга купила лекарства сыну, Андрей – новую Audi, Семён – билет в Нижний Тагил, где когда-то мечтал работать на заводе. Дом снесли за неделю. На его месте вырос ТЦ «Вишнёвый рай» – стеклянный, стерильный, с кофейней там, где раньше цвела сирень.
Только иногда, проходя мимо, они замедляют шаг. Кажется, сквозь шум машин слышится смех – тот самый, из 1999-го, когда они втроём запускали воздушного змея, а мама махала с крыльца, крича: «Осторожнее, сорвётся!».
Но это, наверное, просто ветер в проводах.