Вера Серафимы. Глава 27
Жила Ирка в тупике узкого проулка на самом краю деревни, куда и не ходил-то никто из деревенских без особой нужды раньше — а уж теперь так и вовсе. Незачем было! Никто, кроме Ирки, там не жил. За ее хатой темной стеной стоял лес, будто охраняя дом, и это тоже наводило ужас на людей.
Иркина бабка Авдотья, Щикочиниха — как называли ее в деревне шепотом, была горбатой страшной носатой старухой. Слава про нее шла дурная даже не по деревне, а по всему району: будто ведьмой она была в четвертом поколении, а может, и еще раньше. Помнили и ее мать, которую тоже звали Щикочинихой за глаза.
Прийти к Авдотье отваживались лишь те бабы, у которых не было выхода, и они потеряли всякую надежду. Одни просили сказать хоть что-то про пропавших без вести мужей, другие умоляли об исцелении. Абортов бабка никогда не делала.
Ведьма сама решала, кому помочь, а кого прогнать. Бабы, сходив к Щикочинихе, молчали о том, что там происходило у нее во дворе: в хату она никого не пускала. Как ни приставали деревенские сплетницы с расспросами — все как одна посылали куда подальше. Узнать, чем занимается старуха Щикочиниха, можно было, только попав к ней!
Ирка на самом деле не была внучкой Авдотьи. Бабка нашла ее в лесу, за год до начала войны, когда ходила за травами да кореньями. Лежала девчонка под сосной, завернутая в грязную тряпку, и уже почти не дышала. Как звери не съели?! Загадка. Бабка Щикочиниха принесла малютку в дом и выходила, назвала Ириной, в честь своей бабушки. Авдотья всю жизнь лечила девчонку, но та все равно была хворой. Видимо, родилась болезной, и то, что долго лежала на голой земле, отразилось на ее здоровье.
«Чей-то грех у дом принесла, мабуть, свой замолю!» — размышляла старуха.
Щикочиниха не позволяла Ирке далеко отходить от избы, а также запрещала общаться с ребятней, да Ирка и сама не хотела. Она вообще ничего не хотела: жила как снулая рыба. В школе тоже не училась: бабка запрещала.
— Нечо табе ходить в енту бесятину. Сама табе усему научу — и будяшь как я! — твердила Авдотья.
Да только Ирка была абсолютно бестолковой и ленивой девицей, бабке ничем не помогала и ничему учиться не хотела. Как Щикочиниха ее не увещевала — все было напрасно. И даже угрозы — «вот помру, как жить станешь?» — не действовали. Ирка была безразлична ко всему и жила по инерции.
После смерти бабки, а померла она года три назад, люди еще сильнее стали бояться подходить к дому старой ведьмы. Потому как Галка-сплетница распустила слухи, что де сама видела, как разверзлась крыша и вылетела старая Щикочиниха, отдав свой дар Ирке, а та приняла. Но ничего Ирка не приняла, а стала без бабки гаснуть день ото дня, подъев все припасы. Сама-то ничего делать не умела и взять было негде, а попросить помощи было не у кого. И совсем бы угасла, да вдруг как-то неожиданно дело у нее появилось — стала троих пьяниц деревенских: Николая Устюгова, Игната Воронова да Зину Бурняеву самогоном снабжать.
Забрел как-то в проулок обезумевший от похмелья Игнат. Как он там оказался — и сам не помнил. А тут Ирка как на грех вышла за калитку чуть пройтись: ходила до уголочка и обратно по привычке, дальше бабка не позволяла, да и не хотела Ирка.
— Выпить, выпить дай! Помираю, — прохрипел обезумевший Игнат.
Жалко стало Ирке мужика почему-то, хотя никогда ни к кому она ничего не чувствовала: ни любви, ни ненависти, ни тем более жалости.
— Чичас вынесу, — прошелестела она, — есть у мене немного. Бабушка варила, ей надо было. А мене без надобностев, забирай.
Ирка зашла в хату и вынесла Игнату бутыль, тот схватил и с жадностью сделал несколько глотков.
— Забирай! — повторила Ирка и пошла к хате.
— Стой! — окликнул ее Игнат. — Не можно мене. Варька прибьеть. Пущай у тебе побудеть, а? А я зайду и выпью, а тебе… ну хошь, пряников принесу.
— Десяток яиц… — прошептала Ира.
— Чегой? — не понял Игнат.
— Яиц десяток…
— Добро! Принесу.
Мужик пришел через неделю. Ирка подала ему бутыль с остатками самогонки, а он ей обещанные яйца и сала, завернутых в узелок.
— А ишшо есть самогонка? — спросил он, жадно выпив и вытирая губы.
Ирка покачала головой, бестолково уставившись на узелок. Она мечтала, как сейчас пожарит себе сразу два, нет, три яйца… а на чем жарить?
Будто прочитав ее мысли, Игнат сказал:
— Сало там ишшо. А сварить самогону сможешь? Умеешь? — спросил пьянчуга.
Ирка пожала плечом: «ладно, мол, сварю. Знаю как, видала».
…Потом Игнат Зинку привел, а чуть позже — Кольку. Именно Зинаида стала главной в той троице. Она и запретила строго-настрого еще кому-то рассказывать про то, что в ведьминой хате можно разжиться самогоном и нехитрой закуской в виде соленого огурца.
Стали Ирку продуктами снабжать да тем, из чего пойло варить. Вот тогда ленивица чуть получше и зажила: появилась у нее и сметанка с творогом, и маслице с молочком от Зины, картошка, огурцы, капуста да яйца от Игната, а уж крупу и масло постное Колька таскал. А то, что для самогона надо, — по очереди носили.
Да только теперь, когда Зинка к ней приперлась, в одночасье Иркина спокойная жизнь рухнула. На печи Зинаида спала, а сама хозяйка на жесткой лежанке рядом. По собственной избе на цыпочках передвигалась, потому как постоялица либо пила, либо спала, и даже на двор не ходила, а сделала отхожим местом сени. Вот и еще одна забота Ирке — убирать вонищу.
Хорошо хоть никто из деревенских в проулок не ходил. А может, и плохо? Некому Ирке пожаловаться, и некому ее защитить.
Приходил Игнат, налила ему во дворе, как велела Зинка. Жаловаться этому мужику бесполезно: ничем он не поможет.
И нечего было опасаться, что увидит кто Зинку: за версту Иркин дом обходили.
Два дня никого не было. Потом Колька пришел, два стакана ему налила, и совсем мало самогону осталось. А потом снова Игнат пришел…
— Не знай, куды мой Игнаша подевалси. Ночь дома не ночевал, и опять нету, — жаловалась соседке Варвара, жена Игната Воронова.
— Ой, да, поди ж, пьянствует иде, — развешивая белье, предположила соседская баба Анисья.
— Да иде? Никада такова не было! Чтоба ночь! Пойду искать, штоль! Да куды ж итить?
…Утреннюю тишину разрезал громкий крик мужика:
— А-а-а! — орал Колька Устюгов как полоумный. — Тама… тама… а-а-а!
Мужик орал и бежал не разбирая дороги.
Бабы выскакивали из сараев, где уже задавали корм курям.
— Допилси гад.
— Ты чегой орешь?
— Чегой тама? Чегой?
Вышел дед Яшка, и ему как-то удалось остановить Кольку, тот безумными глазами смотрел куда-то мимо деда и твердил:
— Тама… я видел… Тама…
— Да иде это тама? И чегой ты видал? — насмешливо спросил дед, крепко вцепившись в руку всем известного пьянчуги.
Добиться чего-то вразумительного от него смогла только его мать: она дала ему выпить какого-то чаю и налила-таки наливки. Мужик был после тяжелого похмелья. Слегка успокоившись, он сбивчиво заговорил:
— Опохмелиться я… опохмелиться… пошел… к ей, понимашь?.. — Колька с трудом выдавливал из себя слова. — А тама… а тама… — снова начал твердить он.
Но его мать, дородная тетка Василиса, ударила тяжелым кулаком по столу:
— Хватить! Чегой тама, оболдуй? Рассказуй! Иде тама?! Вот жа заладил. Фу, вонишша от тебе какая! Почему кровь на руках и на штанах? Опять валялси иде-то? Нукась дай гляну… — мать схватила Кольку за руку, но тот мигом одернул и заговорил быстро:
— Я вчерась туды ходил, вышла она, налила мене… и с собой дала… никовой у ей не было… Усе ладно было. А севодни… севодни… Тама… Тама… мать, сама не ходи туды… страшно…
— Да куды ж туды? Куды, паразит ты эдакий, ходил? Иде тебе наливають? Чичас пойду и убью их усех…
— Так ужо… Тама… Тама…
Мать снова приложила кулак к столу:
— Чегой ужо? Иде ты был?
Колька вздрогнул, посмотрел на мать, заплакал:
— У Ирки Щикочихинской… — еле выдавил из себя Устюгов.
— У Ирки? — изумилась Василиса. — Ты ходил к Ирке? Пошто? Она наливаеть?
— Мать, участкового вызывать надоть! Сама не ходи… страшно тама…
© Татьяна Алимова, 2025
Все части здесь⬇️⬇️⬇️
Рекомендую к прочтению 📚