ЗНАК ТРЁХ-ЧЕТЫРЁХ (Канун Дэйл)
(опять)
окончание
Я часто просил Холста рассказать, что он делал и где жил по возвращении из экскурсии в Швейцарию до тех пор, пока мы не встретились с ним как с сержантом Параноеллом.
Холст всё время лениво уклонялся и зевая отвечал:
- Да собственно, только убивал людей, друг мой, больше никакой такой особой пользы отечеству не принёс. Справедливости ради, Вотштон, это были плохие парни, а я добивался того, чтоб погибали они самостоятельно, не привлекая на помощь других.
Однажды у камина ему всё-таки рассказать пришлось - я пригрозил ему: если он этого не сделает, я усну раньше его вечернего музыкального этюда и слушать мелодию не буду.
- Друг мой, вернувшись в Лондон, я знал многое. Мне были известны имена членов банды Уморилти. Их было пять.
Дело в том, что профессор, когда начинал сваливаться в пропасть, кричал не букву "А", как это сделали бы все порядочные люди, а выкликал фамилии подельников и с ненавистью орал: "...какого чёрта я падаю, а вы, сволочня, остаётесь жить?". Я, конечно, запомнил эти фамилии, но мне нужно было их ещё найти.
Кроме того, когда я видел Знак Трёх, то ко мне приходили сомнения - а трёх ли?
Уж слишком их эмблема напоминала какую-то цифру. Я долго мучительно перебирал в голове все цифры, известные людям - их, вы знаете, у нас аж десять - и после тяжких раздумий всё-таки решил: буква "У", если её чуточку погнуть, больше всего похожа на цифру четыре, а значит кроме Лосса, Гибонна и Уморилти, главных воротил, наверняка есть и ещё кто-то, четвёртый.
- Я восхищаюсь вами, Холст, - искренне воскликнул я, - это какую же надо им было иметь подлую душонку, чтоб так по-злодейски, так нагло прятать истину, да ещё надругаться над алфавитом. Да они просто насквозь отмороженные головорезы. Прекрасно, что вы так искусно расшифровали их секрет.
- Но мне нужно было ещё понять кто он этот четвёртый руководитель. И оказалось, друг мой, что это один небольшой такой китаец: Ынь-Хрень-Дрянь.
- Вы как это определили?
- Не сразу, друг мой, не сразу. Ещё просматривая бумаги в кабинете коченеющего герра Лосса, я видел эскиз одного экзотического строения. Что-то вроде многоэтажного курятника.
Я тогда не только его сфотографировал, но и скрупулёзно срисовал себе на листок.
Зайдя как-то в китайский ресторанчик, я разложил этот листок на стол вместо скатёрки, а подошедший китаец официант вдруг начал смотреть на изображение курятника с тёплой любовью.
- О сэл, вы паньмайти па насему? - спросил он меня с уважением.
- А сто? - спросил я, желая поддержать его заблуждение, - сё так. Как догадался?
- Ета иероглифы насы. Тут интереса слова.
- Переведи, дружественный китаец, - попросил я, - и я узнаю ваш язык углублённее.
Он и произнёс фамилию Ыня-Хреня-Дряня. Оказалось, что это не эскиз постройки, а характеристика с места работы на этого самого Хреня, только на китайском языке.
Ну а раз эту же фамилию выкрикивал в полёте и сам Уморилти, то сомнения отпали.
Ынь занимал в городской администрации должность смотрителя британских регионов болотно-трясинного типа. Попросту говоря, заведовал самыми смрадными и гнилыми местами страны. И конечно, я записался к нему на приём. Чтобы каким-нибудь путём принудить к самоликвидации.
Пришёл, поздоровался:
- Здравствуйте, уважаемый сэр.
- Какой я вам сэл, сэл? Я вам мандалин.
- Хеллоу, мандарин.
- Хеллоу аднака.
- Я к вам по делу, мандарин. Хочу построить дом. В самом центре болота. Мне нужно, чтоб там было много разной живности: лягушек, змей, пиявок и побольше комаров. И чтоб обязательно самая топкая трясина. Необходимо также, чтоб стояла невыносимая вонь. Скажите, мандарин, есть у вас что-нибудь подобное на примете?
- О, аднака! А засем вам сё ета?
- Хочется пожить вдали от людей, от суеты, от шума...
- Панимай однако, панимай, сэл. А как зе вы хацице дом? Без фундаменту?
- Это будет дом плавучий. На якоре.
- Палавусий?
- Да. Как дрянь в проруби.
Ынь-Хрень-Дрянь почесал себе китайское ухо.
- Хыхым..аднака. Интиресный задумаська, интиресный. Канесьно, такая мЕста есть, а как зе?
- Любая цена устроит.
- Панятна. Аднака ета вам в капееську выльица.
- Согласен. Мне чем место более гиблое, тем дороже плачу.
Мандарин подошёл к карте и сунул указку:
- Вот аднака. Трясина "Проклятие Лесего". Там есё никто никагда ни бывал.
- Отлично. Только карты я не понимаю. Мне надо наглядно указать.
- Хм... ну в принсипи мозно и наглядна. Аднака ета будит в три раза дарозе. Пицот тысяць за место, знасит палтара миллиона.
- Великолепно. Как только будем на месте, сразу отдам вам наличные. Будут с собой.
- Атлисьна. Тагда зду вас зафтра в три циса дня на ваксали. С билетам на поист до Тартар - Вотер.
Я кивнул и ушёл. А мандарин, судя по его лицу, подумал:
"Сафсем дулная селавека англисянина".
И воодушевлённо потер себе ладони (обе китайские).
Назавтра мы встретились, примерно час ехали поездом, потом взяли экипаж и волочились до тех пор, пока возница не сказал:
- Всё, джентльмены, дальше не поеду. Места тут гиблые и проклятые.
Мандарин хохотнул:
- Какая баяка. Ну ладно уз. Дерзы фунт. Мы писком пойдём. За мной, сэл.
И повёл меня в тёмную глухомань, всё время повторяя:
- Не отставайте, сэл.
Кругом торчали из тухлой земли облезлые безлистные стволы, больше похожие на палки, почва под ногами шаталась, всюду виделся только лохматый жёлтый мох. Квакали жабы и кусали острые комары.
- ЗдОрово, - восхищался я, - воистину райские места!
- Да-да, не отставайте, сэл.
Вот уже мутная густая тина скрыла колени китайца, вот уж подобралась к поясу.
- Не отставайте, сэл.
Мне это путешествие неожиданно наскучило, и я решил постоять. Но мандарин шёл впереди весело и уверенно.
Вот уже только одна голова торчит над болотной гладью, вот и ещё менее.
- Не отставайте, сэл, - взахлёб крикнул Ынь, - пучина заходила ходуном и, родив пузыри, поглотила его всего, во всём объёме. Чёрная вода сомкнулась.
Через несколько секунд он вдруг с силой вынырнул, громко воскликнул:
- За мной, сэл!
Снова погрузился и больше уже не показался.
Я почувствовал, что не прочь бы поужинать, поэтому решил вернуться в Лондон. Тем более, что и какой-то комар меня успел серьёзно цапнуть.
Итак: трое из четырёх были переведены в особую категорию - в погибших. Уморилти сам разбил себе жизнь, Ынь-Хрень-Дрянь лично залил себе душу, герра Лосса прикончила добрая нежная леди. Потому что он сам испортил ей настроение. Делать замечание женщине мы не станем.
Оставался только полковник Гибонн. Что с ним потом стало - вы знаете, друг мой.
Однако существовали и ещё три помощника. Пособников этих безвременно ушедших главарей. Их летучий профессор тоже упомянул в кратком устном завещании.
Владелец сети лондонских моргов - сэр Моггиллоу, председатель кружка "Психиатр-любитель" мистер Хамлоу и грузчик оптовой базы россиянин Кум Чрезвычайкин.
Могиллоу промышлял тем, что частенько обожал родственников умершего, от предрасположенности к ним он за небольшие астрономические суммы мастерил для них приятные результаты вскрытий. Например, про сорокалетнего покойного, отравленного родными людьми, он мог написать неоспоримые слова "Смерть наступила в результате сильного долголетия". Мистер Хамлоу способствовал помещению в дважды Ордена Ричарда дурдом здоровых и свежих душой людей. Чрезвычайкин под видом сахара отправлял в пункты назначения картофельную ботву. И вот все эти трое одновременно состояли в сообществе профессора и были под его колпаком.
Их тоже нельзя было оставлять безнаказанными, а на Скотланд-Яд надежд никаких. Там, даже прочитав всё досье, Гибонна, например, ни в чём не заподозрили.
Начать я решил с сэра Моггиллоу. Притвориться мёртвым - это моё любимое дело. Я многих за свою жизнь подверг такому арапу.
Пришёл поближе к восточному отсеку главного морга, лёг на землю и затаился. Вскоре почувствовал, что волокут. Пригляделся - волокут куда надо. В покои. Там уложили на полати.
Ночью пришёл сэр Могиллоу. Он всегда приходил к санитарам снять с них понедельный оброк.
Санитары как раз работали над вскрытием, когда увидели пришедшего.
- Хо, - сказал Моггиллоу, - и это означало: "Зачем пришёл - знаете. Жду денег".
Санитары с пониманием кивнули, сняли перчатки и, бросив работу, понуро поплелись в свои закрома.
Оставшись один, сэр Моггиллоу, насвистывая "Джён Браун бэйби" пошёл прохаживаться среди мёртвых.
Когда он поравнялся со мной, я, почёсывая шею, сел на полати и вежливо спросил:
- Сэр, я успею сегодня на последний поезд до Глазго?
Моггиллоу так удивился, что сердце его разорвалось на мелкие части.
Я бережно снял с него одежду, уложил самогО на моё нагретое место и на палец ноги ему вывесил номерок.
Пришедшие с чемоданом санитары сразу же обратили на меня внимание как на голо стоящего человека.
- Вот что я вам скажу, джентльмены, - признался им я, - лондонцы будут в замешательстве, увидев меня таким. Скажите на ночь глядя, куда вы засунули мою одежду?
Они тоже оба слегли, но один из них, уже будучи без сознания, всё же пробормотал белыми губами:
- Комната номер восемь, сэр.
В восьмой комнате сидел джентльмен и радостно ел сушку. Увидев меня, брезгливо бросил еду.
- Мой смокинг, пожалуйста, сэр. Брюки, туфли и кеппи, - попросил я сдержанно.
- Вы откуда, мистер? - округлил глаза джентльмен, - я не узнаЮ вас в этом.
И он изучил меня голого скоропостижным взором.
- Оттуда, - указал я головой. - один из покойных. Отделился от группы. Не выношу вскрытия.
Одежду пришлось искать самому. Джентльмен, не доев, упал побыть без сознания.
Одевшись, я посмотрел чего он ел: обыкновенная баранка - ничего более.
"Оставлю её здесь, - решил я, - уж если и брать что на память - так уж лучше чемодан. Там хоть деньги есть."
Вернулся в отсек, взял чемодан, вышел на воздух. После чего скрылся.
- Холст, где же вы жили всё это время?
- В одном захудалом зачуханном отельчике под названием "Гиблый тарантул". Потом, после открытия чемодана переехал в Гранд-Отель "Великий Орёл". В первый устроился под фамилией Психхи Болен, в другой под именем Урки Фраерр.
- Но где же вы взяли себе такие документы?
- В "Гиблом тарантуле", услыхав имя, документов даже и спрашивать не стали, а в Гранд-Отеле, увидев во мне готовность на двойную оплату, согласились взять и так.
В общем, друг мой, я приступил к следующему бандюгану - председателю Хамлоу. План мой был прост.
Вы, Вотштон, мне сильно в этом помогли.
- Я?
- Конечно. Когда написали трагический рассказ о моей славной гибели. В "Таймс" тоже была статья и напечатан мой портрет. Я выследил мистера Хамлоу и подбросил ему этот номер прямо в карету. Пока скрыто стоял сзади, слышал как он счастливо радуется и злобно приговаривает:
- Докупался желтоглазый. А не летай, не купайся. Человек ходить должен, а не купаться. Кончился гадёныш. Туда тебе и путь.
Вечером пришёл к нему на приём. Представился:
- Чеснок Холст. Эсквайр. Честь имею.
Мистер Хамлоу сделался стеклом и так обезумился, что даже еле заметно подспятил.
- Как это? - тряся носом, проборматал он, - вас же утопило водопадом.
- И что, - отвечаю я, - это когда было-то. Время идёт. Как видите, вот опять на людях. Я теперь водяной, и жизнь моя - жестянка. Приглашаю к себе.
Смотрю, он закачался, начал падать. Я постарался своим вмешательством ему не навредить и пошёл к выходу, решив, что приём окончен.
Проходя мимо секретаря, бегло сообщил:
- Кажется, ваш патрон сегодня какой-то особенный.
Тот бросился в кабинет, ожидаемо завопил:
- Это взрыв сердца, не иначе! Скорее за доктором!
Я уходить не спешил, дождался пока придёт врач, пока осмотрит огорчившегося, пока выйдет и скажет мне:
- Всё кончено. О боги! Сэр, вы последний, кто застал его ещё при осмыслении миропорядка?
- Да, сэр, - охотно ответил я, - больше никого не было.
- И что же, на ваш взгляд, могло так нещадно сразить веру в себя?
- Трудно сказать, сэр. Я ведь совсем не знал покойного. Да и он видел меня впервые. Я только вошёл, даже представиться не успел, а он уже говорит мне:
- Вы только представьте себе, незнакомец! Как отвратительна была моя первая давнишняя жена. Как увеличенная жаба. И вот теперь она вторично хочет за меня замуж. Нет. Уж лучше мне вот так.
И стал примериваться куда упасть. Выбрал вот это место, где сейчас и обосновался.
- Н-да... - задумался врач, - от женщин добра не жди. О боги! Благодарю вас, сэр.
Он пожал мне руку и побежал, крикнув от дверей:
- Секретарь, вызывайте ритуалку. Докторов больше не отвлекайте. Трупы - не то окружение, которому мы рады.
В общем, друг мой, остался у меня только один головорез - это Кум Чрезвычайкин, работник базы. Под видом роскошной леди, ищущей на складах чего-нибудь для коллекции, я на эту базу несколько раз проникал и занимался делом. Натаскал тормозных паровозных колодок и напихал их в ящик с надписью "Пух датского гуся".
Потом искоса стал наблюдать.
В назначенный час глупый Чрезвычайкин подоспел к ящику и резко рванул его на грудь. Ан не тут-то было.
Минут пять он стоял столбняком, не в силах объять это дело разумом. Начал пробовать снова, но - тщетно. Все попытки терпели провал.
Тут же от непонимания жизни и иссякания сил Чрезвычайкин околел.
•••
Вот так вот, мой друг, было покончено с бандой. Пришёл конец Знаку Трёх. А то и четырёх. Заметьте - все они погубили себя сами. Мне даже похвастаться нечем. Так что не расспрашивайте меня больше об этом.
Не хотите ли по этому поводу сейчас выслушать мой новый скрипичный этюд?
- Что ж, - вздохнул я и нащупал в кармане беруши, - теперь я, пожалуй, спокоен за всё.
- "Пёс и Луна", - объявил Холст, - часть первая...
(конец событиям)