В Галерее «Общество поощрения художеств» (ул. Шпалерная, 35) – выставка, посвященная деятельности уникального творческого тандема: художника, искусствоведа, заслуженного деятеля искусств РФ Маргариты Изотовой, а также талантливого скульптора, графика и поэта Александра Добровольского. В 1990-ые гг. они стали основателями творческой мастерской «Добрая воля» при Санкт-Петербургском Союзе художников. Супруги и единомышленники, они внесли большой вклад в развитие отечественного искусства. Каждый нашел новый художественный язык, способствующий укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей. Сейчас, когда наша страна сталкивается с беспрецедентными вызовами и угрозами, эта тема становится особенно актуальной. Где обрести внутреннюю силу? Какие культурные традиции могут укрепить дух россиян? Выставка дает ответы на вопросы, которые волнуют всех.
Проект приурочен к знаменательной дате: 90 лет назад, 15 апреля 1935 г., был подписан Пакт Рериха — первый в истории человечества международный документ об охране культурных ценностей. «Мир через Культуру» – так сформулировал основную идею Пакта известный русский художник, мыслитель и общественный деятель Николай Рерих. Эта же позиция является основополагающей в творчестве Маргариты Изотовой и Александра Добровольского. В 1990-е годы супруги Добровольские организовали Творческое движение «Душа России»: провели цикл передвижных выставок с большой культурной программой в 11 городах нашей страны и в Финляндии. Путь начался с того места, откуда стартовал зарубежный этап жизни семьи Рерихов, – с гостиницы Саура Хуоне в городе Сортавала. Под «Знаменем мира» и проходила эта выставка Александра и Маргариты Добровольских. Позже, в 2000-х годах, Маргарита провела ряд международных выставок в Петербурге и за рубежом под лозунгом «Мир через культуру».
В ходе подготовки нового выставочного проекта Маргарита Изотова поделилась своими воспоминаниями, рассказала о творчестве, вдохновении и жизни.
ПО ПУТИ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ
«В детстве я очень много рисовала, и меня повели поступать в художественное училище. Тогда я не знала, кто такие художники. Вообще мне казалось, что это боги. Я не решилась переступить порог. Прошло несколько лет, я окончила 10 классов и по-прежнему рисовала. На этот раз меня повели поступать в Мухинское училище. Я опять не решилась. Мне казалось, что недостойна.
Я всегда очень любила природу, особенно птиц. Где бы я не находилась, я всегда их слышу, вижу, наблюдаю. И сейчас в моем творчестве часто фигурируют эти образы. Тогда я хотела стать орнитологом, поступала на биофак. Но все решил случай. На улице я встретила одноклассницу, она шла в Русский музей на лекцию. Хотя я жила недалеко, у Преображенского собора, в Русский музей ходила с классом только пару раз. Искусство для меня как будто не существовало. Я просто рисовала. И вдруг я пошла с подругой на лекцию Куинджи. Я хорошо запомнила это имя, услышала его впервые. Неожиданно для меня открылся удивительный мир. Я поняла: искусство невозможно не любить, ему можно посвятить всю жизнь. Я стала ходить на лекции в Русский музей и в Эрмитаж, читать книги по искусству, которые могла достать. Целый год я занималась только этим. И с опаской решила поступать в Академию художеств. Мне казалось это невозможным. Как поступать туда, где ходил сам Репин или Врубель? Но я поступила сразу же, все экзамены сдала на пятерки.
На пути в искусстве я все время становилась первооткрывателем. Мне хотелось объять необъятное. Так устроена моя душа: мне должно быть интересно то, чем я занимаюсь. Моя первая курсовая была посвящена русской художнице второй половины XIX века Марии Башкирцевой. В то время ее имя было почти никому неизвестно. Мне даже не сразу поверили, что работу написала именно я. Потом меня увлекла русская скульптура XVIII века, Козловский. Целую курсовую я посвятила Николаю Рериху. На улице Марата есть библиотека «Дом Бажанова». В те годы там находился «Богатырский фриз», о котором знали только специалисты. Я посвятила ему целую работу. Писала и про Петрова-Водкина.
Постепенно я пришла к теории искусства. Направление трудное. Но я решила попробовать, стала исследовать стиль эклектики, к которому тогда относились крайне негативно. Вообще не считали его искусством. Я выступила одной из первых, кто открыл эту тему и вывел на принципиально другой уровень. Сам стиль рассматривала широко, не только через архитектуру, но через литературу, музыку, поэзию. Постаралась передать весь культурный срез. Мою статью опубликовали в журнале «Декоративное искусство», она произвела очень сильное впечатление на профессиональное сообщество. Стала поворотной.
А потом я занялась проблемами пластики. Когда скульпторы слышали это слово, они не понимали, о чём идёт речь. Сюжет, тема, история – это казалось понятным. А я изучала пластический прием как средство художественного выражения, то есть конструктивность вещи, минуя изобразительные или литературные подходы. Параллельно я познакомилась со скульптором и художником декоративно-прикладного искусства Львом Смаргоном, ходила к нему в мастерскую учиться. Я работала со стеклом, делала ювелирные изделия, на горелке сама выдувала, ковала, лепила, занималась графикой и акварелью. Дополнительно я получила профессию художника по промышленной игрушке. Я все время развивалась в нескольких направлениях, но взаимосвязанных.
Есть искусствовед-историк, есть искусствовед-учёный. Или искусствовед-теоретик, который исследует стили. Честь им и хвала! Я тоже отдала дань теории. Но я считаю себя искусствоведом-художником. Мне нужно художество не только ради него самого, а ради того, чтобы лучше познавать и понимать, что делают другие.
ОТ ПРАКТИКИ К ТЕОРИИ ИЛИ НАОБОРОТ?
Важным этапом для меня стала работа в Союзе художников, где я возглавила секцию декоративного искусства. Там я ближе познакомилась с художниками. Как искусствовед, получила возможность видеть совсем новые работы. Исследовать то, что задевало лично меня. Именно там я познакомилась с так называемой «керамопластикой». Вместе с художниками, которые были чуть постарше меня, мы делали замечательные выставки. Открывали новые возможности в керамике. Это керамика как предмет, керамика как изобразительное искусство, керамика как скульптура. Получилось некое единство, а, по сути, новый вид творчества. Я это почувствовала, одной из первых стала говорить про новое направление, впоследствии оно развилось в очень мощное движение.
Тогда же я приобрела муфель и сама стала работать с керамикой. Мне нужно было понять, что такое керамика, не через опыт других людей, а через свой собственный. Почувствовать материал. Параллельно я писала статьи, монографии, помогала утверждению этого вида творчества.
Потом меня пригласили в Русский музей. Создавался новый отдел исследований современного искусства и художественной критики. Мы работали вместе с Владимиром Гусевым, Александром Боровским, Михаилом Германом, возглавлял отдел Анатолий Дмитриенко. Лучшие силы были собраны в этом отделе. Деятельность была очень творческая. Мы встречались, обсуждали, обменивались мнениями, много писали.
Кроме того, я стала инициатором создания Малой Академии искусства, своего рода школы воспитания искусством. Это еще одна интереснейшая страница в моей жизни. А было их немало.
ИСКУССТВО ЭКСПЕРИМЕНТА
В 1982 году, когда я работала в Русском музее, искусствоведов посылали на предприятия читать лекции по искусству. Я пришла на Балтийское морское пароходство, а там говорят: «Нам искусство не надо, давайте наряд мы вам подпишем, девушка, и гуляйте». Подписали бумаги, а я вместо того, чтобы идти домой, спустилась в цеха, где делали морские концы. Я заметила, что в углах валяются груды каких-то невероятных материалов. Это оказался сизаль (волокно мексиканской агавы), и шелковистое, очень красивое, белое искусственное волокно.. Всё было в обрывках, испачкано мазутом. Заготовка на выброс. Каждую пятницу в пароходстве этот мусор сжигали. Я стала по пятницам специально приезжать с рюкзачком и собирать материалы, ещё не зная, для чего мне это было надо. Просто стало жалко, что хорошие вещи валяются. Я стала привозить эти материалы в мастерскую. Отстирывала, красила. Могла в красный обмакнуть, в зелёный, потом ещё в жёлтый, чтобы в каждом волокне была цветовая растяжка. Я всё накрасила и думаю, что с этим делать. Смотрю, у меня на стенке мастерской несколько листочков из моего блокнота. Я в Третьяковке очень любила «Троицу» Рублева. Могла долго перед ней стоять, просто смотреть, рисовать. Толстыми фломастерами я рисовала этюды. Не копировала «Троицу», а делала собственные пластические варианты. И вот: я купила большой кусок черной ткани, расстелила на полу. И начала, как птица вьёт гнездо, из точки вить первую спираль. Потом спираль стала разрастаться, возникли ещё две спирали по бокам, потом большие светящиеся крылья. Так появилась «Троица с чашей» или «Огненная Троица». Эту работу я делала месяца полтора. Неотрывно. Это точка отсчёта моего направления «Живая нить».
Я не показывала эту работу, не думала ни о каких выставках. Просто была внутренняя потребность делать то, что я делала. Я взяла следующий холст, размером больше, два с половиной на два с половиной метра. В этот раз родились две фигуры в человеческий рост - мужская и женская. Я не побоялась, снесла работу в Лавку художников. Её купили иностранцы за такие деньги, которые мне просто не снились тогда. Постепенно у меня появилось несколько работ в этой же технике.
«ЖИВАЯ НИТЬ»
Почему «Живая нить»? Когда у меня появились материалы, я стала думать, что с ними делать? Ткать в традиционном смысле этого слова я не хотела. Гобелен создается по заданной программе. Это совершенно другое: используются декоративные пятна, стилизованные изображения. Меня стилизация никогда не волновала. Для меня материал – это путеводная нить, она разматывается, как клубок из сказок, и выстилает человеку дорогу. Его собственный путь. Мне нужно было передать то, что рождают только моя душа и мой ум. Поэтому мои работы не являются гобеленом в чистом виде. Это особый способ работы, где каждое новое прикосновение для меня неожиданно, но необходимо для пластики произведения. Никаких предварительных эскизов я не делаю. Процесс работы для меня – сплошная загадка. Иногда я специально делаю «глупость», чтобы потом как-то выкручиваться и находить решение. Влеплю что-нибудь несуразное и смотрю, как нити между собой спорят. Моя задача – создать между ними контакт, чтобы они вплелись в единую ткань своего космоса. То есть, нить живет своей жизнью. А я – ее проводник. Нить ведет сама, она живая, как живая вода, как огонь, как все на свете. То есть для меня процесс работы – это постоянное сотворчество с материалом.
Мои произведения нельзя полностью отнести к декоративно-прикладному искусству. Это, скорее, живопись с помощью текстильных материалов. Почему? Задача декоративно-прикладного искусства – создать гармонию пятен, линий, форм, символов. Очень редко художник ставит духовную задачу. Когда я создаю образы, это не символы, это живые существа. Контакт с нитью всегда несет неожиданность, которую я умею гармонизировать. Наш мир очень сложен. Он состоит из разных материй, которые невероятным образом увязываются в пространстве. Мне нужно найти подходящие варианты, чтобы собрать все разнообразие воедино. Я очень остро ощущаю единотканность всего сущего, но в то же время и богатую палитру индивидуальностей.
А еще мое искусство лечит. Бессознательно я создаю гармонизующую структуру, которая лечит и меня и окружающих. Например, «Петербургская Троица» избавила меня от боли в сердце. Я так настроена. Я работаю, чтобы успокоить себя и успокоить мир вокруг. И выставки я собираю по этому же принципу. Стараюсь создать почти храмовое пространство, где каждая работа на определенном месте и все гармонизировано.
Для меня это именно творение. Я творю. Интуитивно. Когда работаешь осознанно, мозг дает стандартное решение. Решение, которое уже где- то видел. А интуиция созвучна музыке. Вот идёт какая-то музыкальная тема, и, если у тебя диссонанс, ты это чувствуешь. Также и в искусстве.
АЛЕКСАНДР ДОБРОВОЛЬСКИЙ
В 1989 г. я решила уволиться из Русского музея. Написала заявление и уехала в Палангу, в Дом творчества, чтобы подумать и принять окончательное решение. Первым человеком, которого я там встретила, войдя с двумя чемоданчиками в вестибюль, стал Александр Добровольский. Это было судьбоносное знакомство!
Кто такой Александр Добровольский? В ту пору он официально считался искусствоведом, членом Союза художников. Но искусствоведение далеко не первую роль играло в его жизни. Просто исходя из сложности его творчества и сложности его биографии, его приняли на искусствоведческую секцию. Он писал хорошо, литературно был очень одарённый, поэт великолепный. Но в памяти людей он всегда хотел остаться скульптором. И это самое главное, конечно, в его жизни. То, чему он посвятил себя полностью.
Как и я, Александр увлекался всем на свете. Мама убедила его поступать в железнодорожный институт, чтобы иметь какую-то нормальную профессию. Он послушался. Скрипя сердцем, закончил институт и получил диплом. Но карьера железнодорожного инженера не сложилась. И к лучшему. Ему дали маленькую мастерскую в подвальчике в парке города Гомеля, где он работал по обрезке сухих деревьев. Эти сухие деревья он стал превращать в скульптуры и увлёкся, стал использовать разные материалы. Научился отливке, начал делать большие скульптуры.
Александр Анатольевич очень много читал, особенно по искусству и философии. Читал все, и Ленина, и Маркса, и Гегеля, и Канта, и Сократа, и Микеланджело. Микеланджело он считал своим учителем. Одной из первый его работ стал портрет Микеланджело – 70 сантиметров высотой. Для начинающего мастера это, конечно, очень сложная вещь. Он называл эту работу не скульптурой, а «узлом» Микеланджело. Он весь сжатый, как пружина. Это образ человек, который от безысходности превратился в этот узел. Если посмотреть, у него не мускулы в физиологическом плане, а какие-то существа под кожей. Видно, что идет серьезная внутренняя борьба. А на макушке прочерчены рёбра собора Святого Петра. То есть голова, это купол. Александр Анатольевич мыслил так, как никто... Такого скульптора больше нет. Можно к нему относиться по-разному, но образный мир у него уникальный. Создание скульптуры для него было лекарством. Как и для меня создание «Троицы». Это занятие помогало ему жить в той сложной ситуации, в которой он оказался.
«КЕНТАВРИЗМ»
Александр Добровольский стал создателем такого направления, как «кентавризм». Это полностью его изобретение. Как известно, кентавр – единство человека и лошади. Александр делал скульптуру как совмещение разных изображений в одном объёме.
Каждые 10 лет он создавал автопортрет. Есть, например, автопортрет «Мне 40», где его лицо как бы промято какими-то физическими ударами, волосы сзади превращаются в крону дерева, а шея в его корни. Есть намек и на лошадку, которая пьёт чистую воду у этих корней. Так получается многослойность образа.
Или образ Сократа – это деревянная скульптура, сделанная их тополя. Мы видим лицо Сократа, но, когда вглядываешься, понимаешь, у него на лбу какая-то шишка. А эта шишка оказывается фигурой непонятного существа. Это даймон — внутренний дух, направляющий человека. Он только задает вопросы, а человек сам пытается на них ответить. Как символ, мы видим и неожиданно возникающий знак вопроса. То есть в одном образе — целая поэма.
«ДОБРАЯ ВОЛЯ»
Мы познакомились в 1989 г. Это время сложное, переломное. Было тревожно. Но мы с Александром хорошо чувствовали друг друга, поддерживали. Очень быстро он приехал в Петербург, и мы поженились. С собой он привез только контейнер скульптуры. Больше у него ничего не было. Ни прописки. Ни работы. Мы начали жить в мастерской, которую я недавно получила. При Союзе художников тогда можно было организовывать персональные творческие мастерские как юридическое лицо. Так появилась мастерская «Добрая воля».
В это время мои работы увидела Лариса Скобкина и пригласила принять участие в выставке «Небо и твердь» в Манеже. Для меня это был первый выход в свет. За этой выставкой последовала персональная выставка в Мраморном дворце. А потом мы вместе с Александром сделали выставку в Музее городской скульптуры. Оказалось, наши работы замечательно друг с другом сочетаются. Я не могу найти скульптора, который бы так соответствовал моим произведениям по масштабу, по образности, по внутреннему состоянию. Совпало все: и на профессиональном, и на личностном уровнях. Общее понимание мира. Вот такая вот судьба! Мы начали активно работать вместе, привлекали к деятельности «Доброй воли» разных творческих людей, со временем придумали движение «Душа России».
Мы попробовали выставки на двоих и решили двинуться шире. К нам в мастерскую приехал приятель из Минска, замечательный художник Алексей Кузьмич. Недавно у него с успехом прошла выставка в Америке, и теперь он хотел сделать выставку в Русском музее. Ему отказали, сославшись на то, что Русский музей не принимает иностранных художников. Расстроенные, мы пошли в залы и увидели там «русского художника» Эрнста Фукса. Это австрийский художник, экспрессионист. В его произведениях все изуродованное, Христос в каком-то невероятном виде, женщины в виде лягушек. Мы разозлились, собрались за столом в мастерской и решили самим собрать художников, поэтов, музыкантов, артистов, учёных. Петербургских и не только. Собрать сгусток нашей отечественной культуры. Создать цикл передвижных выставок и ездить из города в город. Показать, что такое наша культура сегодня. В итоге мы прошли 11 городов, доехали до Урала. Без денег. Без спонсоров. Конечно, нам очень помогла железная дорога, дала возможность перевозить работы в почтовых вагонах бесплатно. Но таскали, грузили мы сами. По квитанциям у нас было 700 килограмм искусства. Было сложно, но интересно. Никто на нас не давил, мы делали, что хотели, и это самое главное.
Сама мастерская «Добрая воля» напрямую связана с бескорыстием. Все взаимодействие происходило только по доброй воле. Мы бескорыстно относились к людям, которые приходили к нам, а они также относились к нам. Мы не просто придумали это движение, а организовали масштабную акцию, привлекли художников из Белоруссии, Урала, Мурманска, Череповца, Архангельска. Мы устраивали выставки, проводили вечера поэзии и бардовской песни, организовывали диспуты философов, ученых, литераторов, даже спектакли показывали. Помогали проявить свои творческие возможности. Мы поняли, что поле выставки – очень хорошее, дружественное пространство, где люди раскрываются совершенно не так, как в официальной среде. Нам удалось собрать единомышленников, не ради денег или славы, а ради создания интересных творческих проектов. Мы были идеалистами, мечтателями, и встречали таких же мечтателей на своём пути. Сейчас их гораздо меньше. Люди стали трезвее, практичней, меркантильней. «Добрая воля» уходит в область сказки. Навсегда ли? – Не может быть. Всё возвращается. Появляются другие возможности, новые поколения, которые также будут искать любви, понимания, высоких истин. Да и сейчас они есть, и я верю, что мы не рухнем с высот нашей русской, петербургской культуры в провалы бессмысленной тьмы. Когда я делала свою первую «Троицу» я её извлекала из тьмы. Никогда и нигде небесполезно видеть и чувствовать Свет. Он открывает нам мир бесчисленных существ и явлений. Он дарит радость познания красоты. А красота – это высшая мера всему, с чем мы встречаемся в жизни!»
Ближе познакомиться с творчеством Маргариты Изотовой и Александра Добровольского можно на выставке в галерее «Общество поощрения художеств» (Шпалерная улица, 35) с 17 апреля по 11 мая 2025 г.