Серафима стояла у плиты, помешивая суп, когда Михаил зашёл в кухню, немного смущённо кашляя в кулак.
— Мам, мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, присев за стол.
Сима вытерла руки о полотенце, села напротив и взглянула сыну в глаза. Что-то в нём изменилось — стал взрослым, серьёзным, будто решился на важный шаг.
— Я сделал предложение Наташе, — сказал он наконец. — Мы хотим пожениться этим летом.
Сердце Серафимы дрогнуло. Она ждала этого момента, и всё же почувствовала щемящую пустоту. Значит, теперь он будет уже не только её…
— Вот и хорошо, — сдержанно улыбнулась она. — Наташа девушка хорошая. Только бы счастливо жили.
— Мы думали, — продолжал Михаил, не поднимая глаз, — может, пока к тебе переедем? Ну, ты ведь одна, места всем хватит. А снимать — дорого.
Серафима только кивнула. Она, действительно, была одна — муж ушёл, когда сыну было пять. С тех пор она тянула всё сама, вкладываясь в Михаила, как могла.
— Конечно, переезжайте, — сказала она, и в груди защемило. — Дом — ваш. Я только рада буду.
Свадьба прошла скромно, но тепло. Наталья в белом платье — словно с обложки журнала. Гордость Михаила, уверенная в себе, немного отстранённая, но вежливая. Сима старалась разглядеть в ней доброту — пусть не к себе, так к сыну.
Первые дни под одной крышей были похожи на притирку. Наталья поздно вставала, по утрам включала музыку на полную громкость, вешала в ванной свои полотенца, занимала ванну на час.
— Ой, Серафима Сергеевна, вы рано встали? — удивлялась она. — Я просто привыкла так, с утра — душ, музыка, и день начинается.
Сима улыбалась. Привычки — дело наживное. Главное, что сын доволен. Михаил светился, рассказывал о работе, о планах. Наталья держала его под руку, целовала в щёку.
— Он у вас золотой, — говорила она при людях. — Я прямо счастлива.
Сима подмечала, что Наталья почти не готовит, не убирается, больше лежит с телефоном. Но не вмешивалась. Не хотелось портить ни праздник, ни первые месяцы.
— Мишка теперь не один, — говорила она себе перед сном, укрываясь в своей комнате. — Всё будет хорошо. Главное — семья у него есть.
Но уже в самом воздухе начинало накапливаться напряжение. Серафима чувствовала — в этом доме стало тесно не из-за стен, а из-за новых правил, пришедших с новой хозяйкой. И всё чаще она ловила себя на мысли, что устала улыбаться через силу.
И всё же терпела. Ведь ради сына…
...А потом однажды он заговорил…
— Мам, у Наташи токсикоз, — сообщил Михаил за ужином, не глядя на Серафиму. — Ей тяжело. Может, ты пока за продуктами походишь? Ну и готовить… ты же лучше всех готовишь.
Серафима сжала губы. На плите кипела кастрюля, в духовке — курица с картошкой. За день она успела отработать смену в аптеке, заскочить в магазин, донести тяжёлые пакеты — и всё ради них.
— А Наташа чем занимается? — мягко спросила она.
— Ей плохо. Утром её вырвало. Потом запах жареного почуяла — снова плохо. Она весь день лежала, — Михаил говорил это так, будто это объясняет всё на свете.
— Она врачей-то слушает? Гулять нужно, отвлекаться, движение — только помогает, — осторожно заметила Сима.
— Мам, ну ты как будто не помнишь, каково это — беременной быть, — раздражённо бросил он. — Дай ей отдохнуть. Неужели у тебя сердца нет?
Серафима не ответила. Просто встала и достала из холодильника молоко — чтобы завтра на завтрак Наталье кофе сварить, как та любит. Она и заметила, когда в дверях появилась невестка.
— Серафима Сергеевна, только не жарьте ничего с луком, ладно? — сказала она, не отрываясь от экрана телефона. — Меня прям выворачивает. А ещё... на кухне опять пол в пятнах. У вас тряпка где?
Серафима сдержанно кивнула. Она не хотела ссор. Всю жизнь старалась быть удобной — не для себя, для сына.
Но вечером, когда все разошлись по комнатам, села на край кровати и уставилась в одну точку.
Когда-то, будучи на восьмом месяце, она сама мыла окна, чтобы «ребёнку было светло». Потом шла на подработку. Не потому что кто-то просил, а потому что иначе не выжить.
А теперь — Наталья, которая не переносит пыль, тяжести, резких запахов. И сын, который не видит разницы.
Но утром на завтрак Наталья отказалась есть кашу, ей захотелось йогурт, она не может без него. Пришлось Серафиме накинуть пальто, даже не позавтракав. Пошла. За йогуртом. За батоном. За покоем в доме.
Но всё чаще, стоя в очереди или поднимаясь с пакетами, чувствовала — терпение уходит, утекает капля за каплей. А вместе с ним — силы. Как-то раз встретилась с подругой.
— Ты чего такая бледная? — спросила Нина, которая Симу не видела больше двух месяцев.
Серафима только махнула рукой. Не хотелось говорить. Нина сама поняла.
— Ты не мать, ты служанка, — тихо бросила подруга. — Они тебе на шею сели. И ноги свесили.
Сима усмехнулась. Грустно.
— Лишь бы Мишке хорошо было…
Но в груди снова кольнуло — отчего-то при этих словах становилось всё тяжелее дышать.
…А вечером Михаил принес новую новость: теперь Серафима должна не только готовить, но и посуду мыть сразу, чтобы не раздражать жену запахами моющего средства. Он это сказал буднично, даже с мягкой улыбкой…
Серафима начала возвращаться домой поздно. После работы заходила к Нине — не за поддержкой, просто посидеть в тишине, выпить чаю без беготни, не слышать: «Серафима Сергеевна, купите йогурт», «…, помойте пол», «…, тут пахнет жареным».
— Знаешь, — вздохнула она, — мне даже домой не хочется идти. Никогда такого не было.
Нина накрыла ей на стол, достала варенье.
— Так и не ходи.— Серафима не могла оставить сына, душа у нее за него всегда болит. Поэтому у подруги засиживаться не стала. Вернулась домой. Тихо зашла, сняла пальто, поставила пакеты на кухню — принесла булочки, чай, как всегда.
Михаил вышел из спальни в футболке, с хмурым лицом.
— Ты где была?
— У Нины в гостях. Я устала, Миш.
Он подошёл ближе. В его глазах — раздражение.
— Устала? — передразнил он. — А Наташе, по-твоему, легко? Она одна тут, ты хоть понимаешь? Я пришёл с работы, посуды гора, Наташе плохо, ей суп нужен, а тебя нет!
— Михаил, я не обязана...
— Ты что, издеваешься?! — закричал он, резко. — Это твой дом, твой долг — поддержать чистоту и уют! Ты мать или кто?!
Серафима остолбенела. Так с ней ещё не разговаривали. Никогда.
— Я... я работаю, Мишенька, я не могу быть и няней, и поваром, и уборщицей…
— Так может, тебе съехать, раз тебе тут тяжело? — выпалил он, от злости бросив полотенце на пол. — Мы справимся сами!
Наступила тишина. Даже Наталья в комнате притихла.
Серафима постояла ещё немного. Потом спокойно нагнулась, подняла полотенце, повесила его на стул. Говорить больше не хотелось. Ни ему, ни себе. Она решила поехать к Нине, подруга оставляла ее ночевать, но Сима не согласилась. Когда Она позвонила в дверь, Нина даже обрадовалась. Опять посадила за стол, долго говорили, пили чай… Как же было спокойно, никакого нервного напряжения…
Серафима проснулась от непривычной тишины. Ни стука по полу, ни запахов еды, ни требовательного: «Мама, где моя майка?», ни Наташиных вздохов с дивана.
Лишь солнечный луч через штору и уютная тишина Нининой квартиры.
На кухне подруга варила кофе.
— Спала как убитая, — усмехнулась Сима, потянувшись. — Забыла, как это бывает.
— А так всегда, когда никто не донимает. Завтракай спокойно. Работа у тебя во сколько?
— В одиннадцать. Я ещё заеду домой — вещи возьму, кое-что из косметики… — Она замолчала. — Только заходить туда уже как-то...
— Я с тобой поеду, — отрезала Нина. — Скажем, ты у меня жить будешь. А они пусть варятся в своём котле…
Утром, пока Серафима собирала вещи, Наталья даже не вышла из комнаты. Только захлопнула дверь погромче.
Михаил сидел на кухне, уткнувшись в телефон. В глазах у него — раздражение и что-то ещё. Растерянность?
— Ты серьёзно? — спросил он, когда увидел сумку. — Мама, это же всё… не навсегда. Ты ведь просто обиделась. Ну чего ты...
— Я не обиделась, Миша, — спокойно ответила Серафима. — Я устала. Я не железная.
— Но Наташе тяжело! У неё токсикоз! А ты просто нас бросаешь! — его голос снова стал громче.
— Вот теперь вы поймёте, каково это — жить самостоятельно, — Нина стояла в дверях, сложив руки на груди. — Вы ж семья. Ну вот и живите. Без Серафимы-горничной.
Михаил открыл рот, но тут же захлопнул. Лицо его покраснело. Он вышел, хлопнув дверью спальни, как будто догадывался, что теперь вся работа по дому ляжет на его плечи.
— Я тебе говорила, что мне нельзя резкие запахи! — Наталья закрыла лицо рукой. — Почему ты жаришь рыбу? Ты с ума сошёл?
Михаил стоял у плиты с лопаткой в руке. В сковороде шкворчал хек, и в квартире и правда пахло не празднично.
— Потому что ты весь день лежала! Ты даже не сварила ничего! Мне тоже надо есть!
— У меня токсикоз, ты что, не понимаешь?! Мне плохо! Меня тошнит от всего — даже от твоего лица!
Михаил вздрогнул. Хотел что-то сказать, но сдержался. Сглотнул.
— Извини, — буркнул и выключил плиту. — Хочешь, я открою окно?
Наташа ушла в комнату, хлопнув дверью.
Он сел на кухне, уткнувшись в руки. Уже в третий вечер всё шло наперекосяк. Стирка не запущена, в холодильнике пусто, Наташа ворчит, он сам приходит с работы и начинает мыть полы, потому что грязь под ногами сводит с ума.
И всё это потому, что мама ушла.
Михаил даже не думал, что она так сделает — встанет, соберёт вещи, и просто… уйдёт. Как будто он ей чужой. Как будто это не он болел в детстве с температурой под сорок, а она дежурила у кровати всю ночь. Как будто не он звонил ей из института, прося перевести деньги. Как будто не он...
— Сначала она сдалась. А теперь я тут на обочине, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. Ему стало не нравится, что жена постоянно им командует. Теперь получается, что он прислуга?
Прошло несколько месяцев. Мать не собирается возвращаться домой. И Михаил на нее глубоко обиделся. Серафима ни на минуту не забывала о нем, его семье.
— Где ты потерялся, мой мальчик? — шептала она, как только Нина уходила к сестре.
Телефон лежал рядом. Ни звонков, ни сообщений. За все эти месяцы — тишина. Ребёнок, должно быть, уже родился. И Серафима даже не знала, кто — мальчик или девочка. Ни имени, ни даты, ни фотографий.
Она думала, что когда родится — Миша придёт. Позовёт. Захочет, чтобы мать увидела внука.
Не пришёл. Потому что он был на взводе, у Михаила закончилось терпение. Он уже думал о том, что ему надо тоже куда-нибудь сбежать. После рождения дочки жизнь его стала адом, он совсем забыл про отдых. И никак не мог доказать жене, что он устает на работе.
—А ты думал, семейная жизнь -это только прогулки при луне? Нет, мой дорогой, это еще жена и ребенок, о которых ты обязан заботиться. Никто не виноват, что ты родился у такой матери, которая живет в своей удовольствие, совсем забыла о сыне, — жена говорила все это с какой-то издевкой, и в душе у Михаила рос снежный ком. Но обвинения на мать уже не сыпались, до него, наконец, дошло, почему она сбежала…
Теперь и он стал смотреть другими глазами на жену. Сил и терпения у Михаила хватило только еще на год.
Он вошёл в кухню, сел напротив, глядя прямо.
— Я больше не могу. Мы стали чужими. Ты совсем совесть потеряла, как будто я твой должник. Дом, как поле боя, где я всегда виноват. Сама за все это время и пальцем не пошевелила, чтоб что-то сделать по дому, погулять с Ликой…
Наталья подняла брови, но промолчала.
— Я сниму вам квартиру и буду оплачивать. Буду помогать деньгами, но жить под одной крышей мы уже не сможем. Устал я.
— Я уйду, — тихо сказала она. — Только не думай, что ты с этого дня будешь свободен. У тебя есть дочь.
Михаил кивнул. Он знал, что нескоро еще станет свободным, так и останется для Наташки прислугой, только теперь на расстоянии. Зато в доме будет тихо, вернется мама…
Серафима, действительно, вернулась, и жизнь у них потекла, как раньше. Правда, по очереди они с сыном ходили к Наташе, помогали ей с ребенком, пока Лика не пошла в садик. Но а потом она практически перешла жить к ним. Сима водила внучку в садик, а Михаил забирал дочку.
Пусть хлопот у них прибавилось, но не было той тяжести на душе, которая их давила, когда в этой квартире жила Наталья. Пройдет еще немного времени, и напоминанием о тяжелом периоде в их жизни будет напоминать только Лика, которая откажется жить с матерью…