Золотой Китат.
Избного звали Яшкой. Яшка пугался и избегал взрослых, но очень любил играть с детьми. Дом долго пустовал, и Яшка, истосковавшийся по людям и быту, был счастлив нашему приезду. Моя горожанка-мама, за всю жизнь ни разу не бывавшая в деревне, удивлялась, как ловко у нее все спорилось да получалось: и топить толстобокую печь, и варить молочную кашу в чугунке, и делать настоящий, домашний творог. Трехмесячная Аська, тяжело перенесшая долгую дорогу в Сибирь, болевшая поначалу, быстро поправилась и стала на редкость тихим и некапризным ребенком. И только я знала секрет этой новой маминой сноровки. Стоило маме уйти с кухни, Яшка лез в печь, кряхтя и кашляя от сырого дыма, перекладывал дрова и растапливал сызнова, переделывал творог и следил за кашей. А сколько раз ему приходилось прикрывать и открывать забытый мамой дымоход, и сосчитать трудно. Невидимый для мамы, Яшка часами терпеливо качал самодельную колыбель или развлекал агукающую Асю разными диковинами. О, Ася-то его прекрасно видела, хотя и давно позабыла милого старого избного.
Ещё Яшка любил шалить. Вдвоем с ним мы прыгали с сарая в сугробы, кто дальше, лепили высокую, до самого конька, снежную бабу, и Яшка сам рисовал ей углем красивое лицо, копали глубокие снежные пещеры и пугали соседей рысью и волком, избняк был мастак изображать звериные голоса.
В непогоду сидели дома, я показывала Яшке открытки с Москвой, Ленинградом и Ереваном, рассказывала про метро, толпы людей и высокие, в шестнадцать этажей дома. Яшка дивился и не верил. Вечерами, когда дом спал, Яшка заводил сказки про закопанные клады, говорящих зверей и страшную нечисть с болот. Теперь была моя очередь удивляться.
Большого волшебства Яшка творить не умел, но знал множество мелких чудес. Он сплетал из света сказочных птиц и пускал летать из под потолком, на время оживлял кукол и насылал на нас хорошие сны. Яшка взял на себя всю мою работу по дому, подметал и мыл посуду. Быстро научился вязать мне банты и собирать портфель в школу, правда, часто путал учебники и тетради или подбрасывал что-то ради смеха. Так однажды, придя в школу я обнаружила в портфеле картофелину, а в другой раз даже живую птицу. Яшка отводил от меня глаза учительницы, если я вдруг не выучу урок, шептал на ушибы и царапины, и те заживали в считанные часы. Скоро я уже и не понимала, как могла обходиться раньше, в городе, без Яшкиной помощи.
В апреле папа подарил мне Бимку, щенка лайки. Бимка был белый, с черными лапками и манишкой, и такой крохотный и беспомощный, что у меня защемило сердце. Это была первая только моя собака и уже второй друг в Мурюке.
Так мы пережили зиму. Весна пришла одним днём. Зазвенела капель, по улицам заструились ручьи, из под сугробов показались чудные пронзительно-синие цветы. Это было чудом — кругом снег, а на проталинах усыпаных яркими сапфирами первоцветов, под присмотром строгих лошадей резвились рыжие жеребята. Мы с Яшкой взбирались на крышу, прихватив Бимку, и долго сидели там, глядя в даль на прямые столбы печных дымов, туда, где из-за последних домов нашей улицы всматривалась в ответ тайга.
Питался Яшка всем, что попадало в мою тарелку, но особенно любил молоко. Ходить за молоком стало моей обязанностью.Три литра молока, литр сметаны" — говорила мама, протягивая авоську со стеклянными банками. И, сама того не зная, выпускала меня на улицу, в мир авантюр и приключений. В Мурюке маму пугало абсолютно все. Поселок, тайга его окружающая, медведь в тайге, бурная река, коей она считала мирный Золотой Китат, ИК через улицу, люди, лошади, величавые коровы, добрейшие лайки, змеи, пиявки, клещи, ядовитые ягоды — все это мерещилось маме и поджидало ее за дверью. Все вышеперечисленное, естественно, являлось самым интересным для меня.
Я шла вниз по улице, размахивая лёгкой авоськой, не разбирая дороги, и, с открытым от удивления ртом, разглядывала оттаявший от зимней спячки посёлок. В Мурюке я впервые видела животных вот так, в живую, а не на картинке. К ним можно было подойти, набраться смелости, протянуть руку и погладить. Знаете какое это счастье, в семь лет гладить лошадь по шелковой челке? А коровы! Какие большие, блестящие, прекрасные в обрамлении длинных ресниц, глаза у коровы! Поселковый люд, пряча улыбки в морщинках вокруг глаз, с готовностью отвечал на мои вопросы и разрешал на все посмотреть. Какие чудесные люди жили в Мурюке! Как же я по ним скучаю.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, особенно если по пути "ворон считать", как говаривала моя бабушка. Есть у меня такая черта и проявилась она в тот мой первый год в Мурюке, я могу часами зависать, пропадать из реальности, забыв обо всём. Разглядывать жука или наблюдать за тем, как ящерки резвятся на солнце, замечтаться на цветущей поляне или собирать яркие камушки. В этот момент для меня существует только этот мир, и я совершенно не помню, что меня где-то ждут. Сколько наказаний за такие зависания мне предстояло пережить в будущем!
Дом бабушки, у которой мы брали молоко, стоял на берегу реки. Золотой Китат в том месте совсем мелкий, по щиколотку даже в половодье. Берега плоские, каменистые, а на другой берег можно перейти, не замочив ног, по белым округлым камушкам.
Обменяв пустые банки на полные, я заметила утку. Важно переваливаясь на коротких лапах, утка вышла из ворот и направилась к реке. Вслед за уткой, смешно повторяя за мамой, вереницей топали пять комочков из серого пуха. Хозяйка разрешила взять одного из них на руки, и я ощутила как под нежнейшим пухом мне в ладонь стучит маленькое горячее сердечко. Мама-утка степенно ждала, пока я верну ей отпрыска. Дойдя до реки, я присела на камень и стала наблюдать, как утка учит утят плавать. Один из комочков никак не хотел идти в воду, и мать загоняла его клювом и криком. Наконец, все детки, чинно сложив едва наметившившиеся крылья, стройным рядком уплыли за заросли рогоза, и смотреть мне стало не на что.
Внимание мое привлекло что-то блеснувшее на дне, среди камешков, у самого берега. Я наклонилась и всмотрелась. Из воды на меня уставилось мое отражение. Отражение подмигнуло и скорчило рожицу. Я несмело протянула руку и коснулась поверхности реки, отражение скопировало меня, наши руки почти соприкоснулись, но двойник отдернул свою и плеснул мне в лицо пригоршню воды. Я отшатнулась и упала на попу.
— Китатушка озорничает, — незаметно подошедшая сзади старушка помогла мне подняться и отряхнуть пальто. — Ты в другой раз ему подарочек принеси, так и сдружитесь.
— А он кто? Этот Китатушка? Он добрый? — от возбуждения я приплясывала на месте.
Старушка окинула меня хитрым взглядом:
— Китатушка-то? Так дух он, дух этой речки. Кому добрый, а на кого осерчал, так мало не покажется. Что ж ты так? Все пальтишко, вот, мокрое. Мамка заругает. Беги домой скорей.
— А что он делает, этот дух? — не успокаивалась я.
— Что делает-то? Желания исполняет тем, кто по душе ему придется. А тех кто не понравится, сволочет в омут, да и притопит там.
— А я ему понравилась?
— Понравилась, понравилась, егоза ты неугомонная. Всё, беги давай. Молоко, молоко не разбей! — бабка подтолкнула меня к дороге и ушла за ворота.
Я брела домой, руку оттягивала тяжеленная сумка с банками, дома ждал нагоняй за опоздание и мокрое пальто. Над тайгой полыхал весенний закат.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.