Поскольку книга "Формейшен" опубликована в открытом доступе, мы решили проиллюстрировать некоторые ее моменты фото с выставки о Борисе Усове, которая проходила в Москве осенью 2024 года.
Из книги "Формейшен". Глава 1 "Стеклянное будущее":
Борис «Рудкин» Гришин:
У меня из-за знакомства с Усовым было своеобразное детство, не такое, как у всех нормальных людей, — у меня не было общения с другими одноклассниками, то есть вообще никакого, хотя при том, что часть из них изначально были моими друзьями, мы играли и в хоккей, и в футбол вместе. Потом это исчезло, и сейчас я понимаю, что это очень здорово, так как у меня
детство было намного интересней. Оно было совершенно сумасшедшим, классным и увлекательным. Вскоре Игорь Пухов, который успел уже подружиться с Усовым, и Борис мне рассказали про свою тайную игру и предложили в ней участвовать.
Но я не сразу подключился, потому что обязательным условием было создание перечня писателей, которых ты читал, — но еще была колоссальная надстройка, даже не связанная с этим перечнем. Это продолжилось и после моей демобилизации, в 20 лет, но потом это все же сошло понемногу на нет, потому что все-таки мы выросли. Хотя все равно очень поздно — ты представь, как молодые люди в 18 лет, грубо говоря, играют друг с другом в куклы и это для них единственное, самое интересное занятие на свете.
Борис Белокуров (Усов):
Это в школе я книжным ребенком стал. А в детском саду был хулиганом. Собрал шайку, верховодил друзьями, такими же хулиганами. Парадокс — в школе я уже был тише воды, ниже травы, только книги да кино меня интересовали. Но злости я набрался именно там. Надолго хватило. Так и получается: я и в жизни злющий, и песни у меня такие же. Но школа концлагерем была сущим, адское место. Причем в ту же школу ходила Арина, но она ей нравилась, она до сих пор на встречи одноклассников ходит. Я-то лучше повешусь, чем на встречу одноклассников пойду. Никогда такого ужаса в жизни не испытывал как от школы. Все делал, чтобы туда не ходить. Я сам себе сделал вегетососудистую дистонию, головные боли, просто усилием воли. И у меня действительно самочувствие паршивое было от самовнушения.
В восемь лет я понял, что на кино надо обратить самое пристальное внимание, я посмотрел «Виннету — сын Инчу-Чуна», «Золото Маккены» Томпсона и «Зорро» Дуччо Тессари. Три фильма, которые я посмотрел подряд и понял, что кино — это не какие-то там мультики для детей, это любовь на всю жизнь.
Николай «Спонсор» Григорьев:
Усов по своей природе очень системен. У него была разветвленная система сложных ролевых игр. Например, мы играли в самодельную настольную игру по мотивам «Двенадцати стульев», и одна партия могла длиться несколько месяцев, в течение которых он держал в голове все нюансы сыгранной нами
партии. Начиная с шести лет он стал вести список, в который заносил все прочитанное, ранжируя писателей по количеству страниц и интересности. Под
конец, когда все эти юношеские игры закончились и начался рок-н-ролл, в его списке было порядка тысячи писателей и несколько тысяч книг, несколько
огромных тетрадей с перечнем. В основном фантасты: Шекли, Гаррисон, Беляев, Шефнер, из которого потом он взял название для журнала «ШумелаЪ Мышь». Это из «Лачуги должника». В отдаленном будущем люди ностальгируют, поют старые песни, но толком их не помнят, и получается — «Шумела мышь, деревья гнулись».
Борис «Рудкин» Гришин:
Когда я у Усова проводил очень много времени дома, я натыкался на всякие артефакты, которые были созданы задолго до нашего знакомства. Условно говоря, во время учебы в первом-втором классе, это были рассказы, чем-то напоминавшие Туве Янссон, но про какой-то свой мирок. Я помню, что
они были довольно хорошо написаны, хотя они были большие и их было много. Но он отказывался мне рассказывать, о чем это, он говорил: «Вот у нас есть своя тайна, а это другая история, которая тебе не касается». Потом рассказал, на самом деле. Но это не важно. Важно то, что потом уже, будучи взрослым человеком, я анализировал этот опыт, перечитывал то, что он написал подростком и юношей, и у меня сложилось мнение, что он от рождения гениально пишущий человек.
Конечно, тех рассказов, которые я видел, еще детсадовских, их не сохранилось и их невозможно перечитать, но его проза подросткового периода сохранилась, и моя сохранилась, их можно сравнить. И тогда я не понимал — ну вот он пишет, я пишу, вся компания наша что-то пишет. Но разница колоссальная — то, что я писал, было абсолютно беспомощно, я даже сам удивляюсь, что сейчас профессионально этим занимаюсь. А вот то, что он писал, — хоть сейчас бери и публикуй. Совершенно безупречные, интересные и оригинальные вещи. Жанровая проза, про которую не скажешь, что она наивная — там есть наивность, но она не возрастная, а жанровая. В таком возрасте, в 14 лет, писать на таком уровне — это мало кому дано.
Борис Белокуров (Усов):
В раннем детстве я писал под влиянием западной фантастики, космические оперы такие сочинял. Я воспитывался на американской фантастике. Хайнлайн, Вейнбаум, Катнер, Брэдбери — на этом я вырос. И Сетон-Томпсон, весь Даррелл, и Джек Лондон — это тоже было очень важно. Потом были более взрослые вещи. Но я как раньше писал, так и, надеюсь, еще что-то напишу. Не поставлена тут точка.
Николай «Спонсор» Григорьев:
Мы с Усовым выдумали свой клуб любителей фантастики «Пришелец». Мне было лет четырнадцать, а Усову десять на тот момент, но мы уже были тогда настоящими мастерами-аферистами.
Настоящий клуб любителей фантастики у нас за углом был, мы туда пришли, на нас посмотрели как на каких-то безумных детей, но цели мы преследовали вполне прагматические — писали письма во все существующие клубы любителей фантастики, сообщали, что нас в «Пришельце» тридцать человек (а на деле всего трое было), мы такие крутые, давайте вы нам будете книжки присылать. В магазинах ничего купить нельзя было, поэтому приходилось выкручиваться, и мы своего добились — получили доступ к тем книгам, которые так просто и не достанешь.
Из письма Бориса Усова Николаю Григорьеву, май
1987 года: Сама вещь [Роджера Желязны] несравненной (для американцев) глубины. Это про то, как легко можно перестать быть человеком, если все делать правильно. Про то, что в «тишину не прошмыгнешь», и в холодный декабрьский рай путь для тебя закрыт, туда войдут другие. Про то, что есть момент, когда нужно просто отойти в сторону и тихо умереть. Ради всего, что
для тебя так свято. И если кого-то и стоит переводить, так это Роджера Желязны. Очень жаль, что у тебя нет возможности прочитать это сейчас.
Борис Белокуров (Усов):
Мы пытались проникнуть в клуб любителей фантастики, нам никто не запрещал. Но мы, походив на заседания, обнаружили, что там такая же рутина, как на комсомольских собраниях — членские взносы, доклады… Мы-то думали, что через это дело можно выйти на какую-то если уж и не бесплатную раздачу
книг, то упрощенный доступ, но мы обманулись. Если у кого-то что-то было, то он над этим трясся. Лютые люди, за самиздатовские распечатки непрочитанных фантастических рассказов на все готовые. Это обособленный микрокосмос, та же секта, что у рокеров, только еще более замшелая. Возьмите их рупор, «Уральский следопыт», там все понятно сразу. Я как только в этом разобрался немного, быстро интерес потерял — не к самой фантастике, а к тем, кто ей здесь увлекается.
Борис «Рудкин» Гришин:
В музыкальном плане мы не были продвинутыми детьми — Усов в детстве не любил музыку вообще, не слушал ее и считал, что какое-либо прослушивание музыки — это гопническое занятие, сродни игре в футбол. Примитивных людей он называл словом «чепач». Даже было выражение «чепач вбивает в стенку мяч» — это слово было подслушано у одноклассников, но мы его интерпретировали по-своему и ввели в свой язык, так как слова «гопник» мы не знали. Но словом «чепач» обозначились ребята, набор увлечений которых исчерпывался футболярсом и музоном. Он этим не интересовался в принципе, кино, книги — это было его все.
Николай «Спонсор» Григорьев:
Игорь Пухов жил в соседнем подъезде, был сильно талантливым математиком, поступил на мехмат. Они с Борей были очень близки, оба такие аутичные, замкнутые. А потом он внезапно, говорят, что из-за несчастной любви, спрыгнул с крыши дома на улице Островитянова. Усова это сильно потрясло, наверное, отсюда надо вести точку отсчета, от этой травмы психологической. Когда заходишь в его комнату, там слева стоит стеллаж, а в нем стекла выбиты. Это не по пьяни сделано, он не пил тогда еще. Это в тот день, когда он узнал, что Пухов погиб, — всю руку изрезал, до сих пор шрамы.
Борис Белокуров (Усов):
Игорь Пухов — это мой лучший друг был, с шести лет, мы подружились на теме литературы. Пухов, Григорьев, Рудкин — детская моя компания. А в восемнадцать он прыгнул с шестнадцатиэтажки. Он мне прислал письмо по почте, оно пришло только через три дня. Он написал, что хочет посмотреть, что же там, что здесь уже все видел. Меня это очень сильно потрясло — я днями лежал после этого. И поминки были бешеные совершенно.
Борис «Рудкин» Гришин:
Усов уже тогда был человеком, сидящим в башне из слоновой кости, в своем мире, и считающим, что люди, его окружающие, это в основном инопланетяне, и недобрые причем.
Борис Белокуров (Усов):
Неприятие мира как было, так и осталось. Протест против некоторых вопиющих черт мироздания. Чужаком я себя чувствую на этой земле. Нет у меня ни одной точки соприкосновения с мимоходящими людьми. Разговорись-то с подавляющим большинством, то не поняли бы друг друга, дошло бы до кровопролития. Много расхождений у меня с миром. Либо таков я, либо
таково человечество. Либо и то и другое.
Борис «Рудкин» Гришин:
Классу к девятому я его все-таки к Beatles пристрастил, и это была одна из первых групп, которую он в принципе смог слушать и стал слушать, и у него появились кассеты, и он дал им право на существование. Потом в нашей среде появился Высоцкий, и это ему поперло очень сильно, потому что ведь это же тексты, которые он очень хорошо понимает, а тексты там мощные. Он, так как
его родители из научных кругов, тут же нашел кучу всяких записей, тут, в общем, музыка уже началась — а потом уже совсем пошла перестройка, и фильм «Асса», и группа «Аквариум»…
Илья «Сантим» Малашенков:
За плохие слова о Высоцком можно было от Усова получить с намного большей вероятностью, чем за плохие слова о Летове. И Усов, и Леший с огромным пиететом относились к фигуре Высоцкого. В случае Усова это по-своему логичная любовь: Высоцкий написал сотни песен, а Усов не сильно отстал от него — он непрерывно сочинял новые вещи.
Читайте интервью Бориса Гришина о детстве и дружбе с Борисом Усовым
Подписывайтесь на МАШБЮРО в ВК!