Катя закрыла дембельский чемодан, оставшийся от брата, и задвинула его под кровать. Переезд к Максиму занял три дня, но пустая квартира на Просеке словно не хотела отпускать: скрип паркета под ногами, отсветы фар от трассы на потолке, тиканье кухонных часов. «Продадим весной», — обещал муж, целуя её в макушку, когда грузчики выносили старый диван.
Первое письмо от соседки пришло через неделю.
«Катюш, тут батареи в подъезде меняют. Зайди подписать акт?»
Второе — через десять дней, с пятью восклицательными знаками:
«Ты точно никого не пускала? Вчера в три ночи свет у тебя горел!»
Третий звонок раздался, когда Катя разбирала коробки в новом доме. Голос Веры Семёновны дрожал, будто она говорила, прикрыв рот ладонью:
— Кто-то... с ключами. Сейчас опять дверью хлопнули. Номер машины не записала — «Хёндэ», грязный, номеров не видно...
Максим включал торшер у дивана, когда Катя уже засыпала. Его пальцы пахли чужим кофе и офисной бумагой. «Квартальный отчёт», «проверка из головного офиса», «нужно доделать презентацию» — фразы сливались в монотонное жужжание, пока она пялилась в потолок, считая секунды между его вдохами. Раньше он ненавидел сверхурочные, смеялся, что менеджеры среднего звена живут от отпуска до отпуска.
Первой странностью стал галстук. Тот самый, с сиреневыми полосками, который Катя подарила на годовщину. Однажды утром она нашла его аккуратно свёрнутым в мусорном ведре, будто кто-то демонстративно выбросил ненавистный подарок. В тот же вечер, разбирая ящик с носками, она наткнулась на чек из ювелирного магазина — кольцо с александритом, купленное за три дня до их переезда.
— Это... коллеге на пенсию, — он потупился, листая меню пиццерии в телефоне. — Ты же знаешь, Маргариту Петровну из бухгалтерии.
Катя кивнула, глотая комок в горле. Маргарита Петровна умерла от ковида прошлой зимой — она сама помогала Максиму выбирать венок.
Звонки начались в среду. Молчание в трубке, прерывистое дыхание, а на заднем плане — скрип, будто кто-то раскачивается в старом офисном кресле. После третьего раза Катя влезла в историю браузера на его рабочем ноутбуке. Среди запросов «курс доллара» и «симптомы стресса» мелькнуло: «как сделать чтобы жена не узнала».
— Ты квартиру на Просеке уже продал? — спросила она в пятницу за ужином, наблюдая, как он вздрагивает от звона её ложки о тарелку.
— Нет. Зачем? — он слишком быстро потянулся за солью, опрокинув рюмку с компотом.
— Вера Семёновна звонила. Говорит, там снова свет по ночам. И... — Катя размазала каплю вишнёвого варенья по скатерти, — в почтовом ящике нашла конверт. Для тебя.
Конверт с фиолетовой сургучной печатью лежал у неё в сумке. Внутри — фотография их постели в новом доме, сделанная сквозь приоткрытую дверь спальни. На подушке чьим-то ногтем было выведено: «Не бросай меня второй раз».
— Это чьи руки? — она швырнула снимок на стол, где рюмка оставила кровавое пятно. — Ты ведь знаешь, что она носила красное пальто. Ты сам говорил...
Катя прижалась к холодной стене подъезда, пряча лицо в воротник пальто. Час ночи, а Максим только что вышел из дома с мусорным пакетом — слишком большим для обычного мусора. Она шла за ним через спящий город, спотыкаясь о тени фонарей, пока он не свернул к Просеке.
Квартира встретила её светом в кухонном окне. Катя, спрятавшись за сугробом у детской площадки, видела, как силуэт в красном пальто мелькнул за занавеской. Максим вошёл без звонка — с ключом.
Катя задержалась у подъезда, сжимая в кармане ключи с брелоком в виде слоника — подарок Максима на первую годовщину. Квартира на пятом этаже давно пустовала: пыльные тюльпаны в вазе, свёрнутый в рулон ковёр у балкона, пятно от её лака для волос на паркете. «Продадим после ремонта», — обещал Максим, но находил причины откладывать: то кризис на рынке, то проблемы с документами.
— Катюш, тебе звонили из ЖЭКА?, — Вера Семёновна поймала её у почтовых ящиков, суя в руки квитанцию. — Свет в твоей квартире до утра горит. Опять арендаторы?
Катя покачала головой, разглядывая цифры за коммуналку. Максим сам настоял, чтобы не сдавать жильё: «Нам не нужны чужие люди среди наших вещей».
Она приехала ночью, без предупреждения. Лифт по-прежнему не работал — смешно, ведь Максим клялся, что управляющая компания всё починила. На площадке пятого этажа пахло лавандой — её любимые саше всё ещё лежали в шкафу.
Ключ застревал, будто замок сменили. Катя нажала плечом, и дверь с скрипом поддалась.
— Макс? — её голос утонул в звуке льющейся воды.
Из ванной доносился смех. Женский. И знакомый баритон мужа, рассказывающий тот самый анекдот про тещу и попугая, который он повторял на их первом свидании.
Катя застыла на пороге, глядя, как незнакомка в её же халате вытирает волосы полотенцем. На запястье девушки блестел браслет — парный к тому, что Катя нашла в ящике Максима на прошлой неделе.
— Чёрт! — он прикрыл любовницу своим телом, словно это могло что-то изменить. — Катя, я...
Она не слышала оправданий. В ушах стучало: «Чужая в моём халате. Чужая в моей ванной. Чужие губы на его шее».
Девушка потянулась за телефоном, роняя тюбик её старой помады. Катя поймала взгляд в зеркале — разбитое отражение женщины, ставшей чужой в собственном прошлом.
— Выйдите, — прошипела она, сжимая ключи до боли в ладони. — Оба.
Максим пытался говорить, но слова терялись между клятвами и извинениями. Катя молчала, собирая с дивана следы предательства: Серёжку, чужую помаду, билеты в кино на дату их планируемого отпуска.
Когда дверь захлопнулась, она опустилась на пол, вглядываясь в трещину на потолке, которую они так и не заделали. На кухне тикали часы, подаренные Максиму на тридцатилетие. Стрелки показывали полночь — время, когда сказки превращаются в тыкву, а любовь — в груду осколков, которые уже не склеить.
Катя нажала на кнопку лифта, заставляя механизм вздрогнуть от резкого движения. Пятый этаж она всё же прошла пешком, как в день переезда, когда Максим нёс её на руках через порог, смеясь над суевериями. Теперь ступени скрипели упрёками: «Почему не заметила раньше? Почему верила?»
Дверь была приоткрыта. В прихожей пахло кофе и чужими духами — терпкими, с горьковатой ноткой, не как её ванильные. Максим сидел на краю дивана, сминая в руках салфетку с отпечатком помады. Алый оттиск напоминал рану.
— Я... не хотел, чтобы ты узнала, — он поднял голову, и Катя увидела в его глазах знакомый страх — как в тот раз, когда он потерял её бабушкино кольцо. — Это ничего не значило. Просто глупость...
Она прошла мимо, будто его не существовало. Пластиковый чемодан с отколотой ручкой стоял в кладовке, где хранились новогодние гирлянды. Вытаскивая его, задела головой карниз.
— Клянусь, больше никогда! — Максим вскочил, загораживая путь к спальне. — Она... мы познакомились на тренинге. Пару встреч, пара глупых смс...
Катя открыла ящик комода. Нижнее бельё аккуратными стопками, но её любимые кружевные трусики сдвинуты в угол. Под ними — чужой шёлковый платок с монограммой «А.Р.». Она скомкала ткань, ощущая, как горит лицо.
— Две недели назад ты задерживался на «совещании», — голос звучал чужим, будто её горло перетянули проволокой. — Купил мне марципановые трюфели. Говорил, что я заслуживаю сладкого. Это было до или после того, как вы...
Максим схватил её за запястье. Ладонь влажная, дрожащая.
— После, — прошептал он. — Но, Кать, это...
Она вырвалась, бросив в чемодан книгу с закладкой на 127 странице — той, где герой признаётся в любви. Максим подарил её в первую годовщину, подчеркнув фломастером строчки: «Ты — мой единственный сюжет».
— Вера Семёновна видела, как ты водил её в кинотеатр, — Катя достала из-под матраса коробку с письмами. Их студенческая переписка пахла затхлостью. — Тот самый фильм про преданность, что мы хотели посмотреть вместе.
Максим побледнел. Его пальцы нервно дёргали манжету, где торчал ярлык от новой рубашки — не его обычный магазин. Катя вспомнила, пришивала ему пуговицы. Теперь это сделает кто-то другой.
На кухне тикали часы-паровозик — смешной сувенир из их путешествия в Прагу. Катя вынула батарейку. Тишина ударила громче крика.
— Я исправлюсь, — он блокировал дверь, но голос звучал плоско, как заученная роль. — Дам объявление о продаже завтра же. Мы...
— «Мы» кончились, — Катя застегнула чемодан. На молнии болтался брелок-слоник — один из пары. — Ты разбил нас вдребезги. А я не собираюсь играть в пазл с недостающими кусками.
На лестничной площадке Вера Семёновна перебирала почту. Её взгляд, полный немого вопроса, встретился с Катиным.
— Скатертью дорога, — буркнула соседка, протягивая конверт с надписью «Развод через упрощёнку». — И цветы в подъезде не бросай — дворник ругается.
Чемодан стучал по ступеням, выбивая ритм: «Свобо-да. Свобо-да». В кармане звонил телефон — Максим, судя по мелодии их первого танца. Катя достала сим-карту, бросила в урну.
Пластик щёлкнул о дно, как захлопнувшаяся дверь.
Катя вешала шторы, когда в дверь позвонили. Новые, цвета морской волны — таких у них с Максимом никогда не было. За стеклом маячила Вера Семёновна с пирогом, что означало либо извинения, либо жгучее любопытство.
— Твой экс-благоверный вчера пьяный лифт ломал, — соседка сунула тарелку в руки, заглядывая за спину. — Орал, что «все бабы — стервы». Особенно та, рыжая.
Катя кивнула, вдыхая аромат корицы. Рыжая. Так вот как её называли. На днях она видела их — ту самую Алину с монограммой «А.Р.» — в торговом центре. Девушка цеплялась за рукав мужчины в итальянском костюме, лет на пятнадцать моложе Максима. Их смех резал уши, как битое стекло.
Квартира пахла свежей штукатуркой. Катя закрасила трещину над кроватью, выбросила диван с пятном от вина, сменила замки. Только часы-паровозик остались — переведённые на зимнее время, они теперь отставали на семь минут. Ровно столько Максиму требовалось раньше, чтобы поцеловать её перед работой.
Он пришёл вечером, когда Катя вытирала пыль с бабушкиного серванта. Пахло перегаром и дешёвым одеколоном.
— Она сбежала, — он прислонился к косяку, не решаясь войти. — С каким-то мажором. Говорит, я... — голос сорвался в писк.
Катя заметила, что он носит те самые кроссовки, которые она подарила на тридцатилетие. Подошва стёрта до дыр.
— Хочешь чаю? — спросила она, удивляясь собственному спокойствию.
Максим уставился на пустую стену, где раньше висел их свадебный портрет. Теперь там красовался постер с Эйфелевой башней — Катя купила его в ИКЕА, долго выбирая между морем и Парижем.
— Мы могли бы... — он потянулся к её руке, но она отвернулась, стирая невидимую пыль с фоторамки. В ней теперь была открытка из клининговой компании: «Спасибо за доверие!».
— Ты прости, — он ухватился за дверную ручку, будто пол внезапно накренился. — Я всё испор...
— Закрой за собой, — перебила Катя. — Я завтра крашу пол.
На лестнице он оставил следы грязи — длинные, как дорожка из прошлой жизни. Катя вымыла пол, добавив в воду каплю лавандового масла. Потом достала конверт с билетом в Ниццу — акция «Мечтай без оглядки» от турагентства.
Телефон завибрировал: новое сообщение от незнакомого номера. Фото Максима на лавочке у подъезда, подпись: «Он всё ещё тебя ждёт». Катя удалила SMS, занеся номер в чёрный список.
На балконе, где когда-то умирали её кактусы, теперь цвели фиалки. Катя полила их, глядя, как огни города мерцают, словно гирлянда. Где-то там брела её бывшая тень, а здесь, в квартире с чистыми стенами, уже пахло морем. Даже если оно было пока лишь на картинке.