Мира только-только устроилась вздремнуть после обеда — сварила суп, перемыла посуду, приладилась на диване. В квартире было тихо: Павел уехал на дачу, чинить с другом забор. Вернётся, как сказал, лишь завтра — в понедельник снова на работу. А Мира уже год как на пенсии, может позволить себе полежать днём, если вдруг захочется.
Телефонный звонок выдернул её из сладкой дремоты, как крюк из воды. Сначала она даже не поняла, откуда звук. Протянула руку к телефону, не глядя на экран, поднесла к уху:
— Да... — голос хриплый, сонный.
Кто бы это ещё мог быть? Муж Павел звонить не любит, значит — дочка. Она скоро рожать должна, живёт в другом городе.
Но голос в трубке оказался чужим:
— Мира? Спала, что ли?
— А это кто? — насторожилась Мира.
Ответом был демонстративный вздох.
— Неужели не узнала? Сколько лет, сколько зим...
Мира моргнула, встряхнулась мысленно:
— Алла?.. Откуда у тебя мой номер?
— Разве это важно? — отмахнулась голосом Алка. — С твоей матерью пару лет назад пересеклась, она и дала.
Ну да, что-то мама действительно упоминала…
— Ты в городе?
Спросила, и сама удивилась — зачем ещё звонить, если не для встречи? Хотя ходили слухи, что Алка давно в Америке.
В ответ — смех, резко оборванный приглушённым стоном.
— Ты что, заболела? Где ты вообще?
— В больнице я. Вот потому и звоню. Приди, поговорить хочу. Только не тащи ничего, ладно?
— В больнице? Серьёзно? Что у тебя?
— Говорить тяжело. Адрес вышлю.
И — гудки. Через минуту — СМС с названием больницы. Мира уставилась в экран: онкология. Её охватил холод.
До приёма посетителей оставалось мало. Пока доедет — опоздает. Она пошла на кухню, достала из морозилки курицу. Алка велела не нести ничего, но как это — прийти в больницу с пустыми руками? Бульон — не еда, а забота, почти лекарство.
Поставила курицу размораживаться и, присев, задумалась. Сколько лет прошло? Дочери двадцать восемь. Значит, и с Алкой столько же не виделись.
Что бы ни говорили, с годами хорошим новостям перестаёшь верить с первого раза, а плохие перестают удивлять. А тут — Алка. С ней всегда всё было непросто.
Маленькую Алку растила бабка — суровая, жесткая женщина. Самогон гнала, весь район к ней за «огненной водой» ходил. Родители пили, жили в аду. А потом — пожар. То ли папироса загорелась, то ли кто-то специально… Сгорели оба. Бабка куда-то ушла. А Алка — у Миры ночевала, как обычно. Вот так и выжила.
После — общежитие, запрет на самогон. Бабка грустная, голодная, злая. Алка питалась у Миры. Не просто жалость — что-то сильнее их связывало.
Мать Миры дружбой дочери с Алкой не одобряла: «Собьёт она тебя с пути». А Мира сама не понимала — что их тянет друг к другу. Может, потому что с Алкой всегда было весело?
Выросли. Мира — техникум, работа, Павел, ребёнок. Алка — красивая, яркая, как её мать, только ещё острее. Сбежала из города после школы с каким-то типом. Вернулась — уже другая.
Однажды просто появилась на пороге:
— Ну и вид у тебя, подруга. Замуж вышла, родила — молочная фабрика. Не по мне.
— Не зарекайся, — ответила Мира.
Но Алка уже знала: абортов — вагон, детей — не будет. Зато с Настей, дочкой Миры, возилась с удовольствием. Гуляла, кормила, помогала. Мира тогда еле на ногах стояла от усталости.
С мужчинами у Алки была своя история: старый, богатый — снял ей квартиру, потом выгнал. Были и другие, даже один иностранец. Вот откуда слухи про Америку — норвежец оказался, а не американец.
Мира слушала все эти рассказы, кивая в нужных местах. Ей, по правде, было не до любовных драм подруги. Но за помощь — благодарна.
Павлу Алка не понравилась сразу:
— Это твоя подруга?
— Тише, услышит. Она помогает, ей некуда идти.
А потом у Насти температура — высокая, не сбивается. «Скорая», укол, больница. Мира помчалась в чём была. Алка — через пару часов: принесла всё необходимое, организовала быт. А когда вернулись — чисто, еда готова.
— Неужели ты это сделал? — спросила Мира у Павла.
— Алка. Уехала утром, — буркнул он.
Мира улыбнулась:
— А ты говорил — шалава.
Но Павел как-то странно молчал. И в ту, и в следующую ночь отвернулся, будто замкнулся. Мира пыталась говорить, выяснить. Неясно, что произошло. Но со временем всё вроде бы наладилось.
А Алка исчезла. Больше никаких новостей, только сплетни.
И вот теперь — звонок. Больница. Может, всё и правда серьёзно?
Мира не спала ночью. Всё думала, вспоминала. Под утро сдалась, пошла варить бульон. Мерно бурлил в кастрюле, как будто сам уговаривал: «Соберись».
Она не стала ждать часа приёма. Налила бульон в термос, накинула пальто и поехала. Надеялась, что охранник пустит. А не пустит — предложит денег. Алка бы её не бросила. Значит, и она не имеет права.
А вы бы пошли к человеку, с которым не виделись почти тридцать лет? Особенно если расстались, мягко скажем, неоднозначно?
Напишите в комментариях. Поддержите текст лайком, если зацепило — и подписывайтесь, тут ещё много жизненного.
Палата была тесной, как кладовка. Две койки — одна у стены, другая у окна. На той, что ближе к двери, лежала женщина в платке. Мира, войдя, чуть не спросила, не ошиблась ли номером. Слишком уж старой показалась ей эта худенькая фигура, почти бесцветная кожа, почти безликое лицо.
Но стоило женщине открыть глаза — Мира застыла. Алка.
Нет, не та, прежняя — яркая, кудрявая, хохочущая. От той осталась только тень. Лицо осунувшееся, почти детское по размеру, бледное, как у мёртвых. Веснушки исчезли, руки — тонкие, как веточки, поверх одеяла.
Алка глянула на Миру и еле слышно произнесла:
— Не узнала?
Мира подошла ближе, заставила себя улыбнуться. Присела на край кровати.
— Что с тобой?..
— То, что заслужила. Не будем растягивать. Времени у меня немного, — Алка посмотрела на край постели.
Мира села, вспомнила про термос, замоталась с крышкой.
— Бульон принесла. Свежий, утром сварила.
— Не надо, — глухо ответила Алка, не сводя с неё взгляда. — Всё равно не буду.
Мира поставила термос на тумбочку.
— Может, попозже захочешь...
Неловкая пауза.
— Как ты себя чувствуешь?
— Как человек на последнем этапе, — отрезала Алка и закашлялась. Хрипло, с надрывом. — Я поэтому тебя и позвала. Не еду же обсуждать.
— Что ты хочешь сказать?
— Не перебивай, — нахмурилась она, отдышалась.
И вдруг:
— Завидовала тебе. Всю жизнь. Даже когда ты сидя засыпала, потому что дочка, стирка, кухня — всё на тебе. Всё равно завидовала. Потому что у тебя был смысл, дом, семья. А у меня… Шубы, кольца, пустота.
Мира молчала.
— Помнишь, когда ты с Настей в больнице лежала?
— Конечно. Ты тогда так помогла…
— Вот тогда я была по-настоящему счастлива. Только счастье было не моё. Я… — Алка замялась, кашлянула снова, но уже тише. — Я осталась с Павлом. Тогда. Мы…
Договаривать не пришлось. Мира и тогда догадывалась. Просто не хотела знать точно.
Алка продолжила:
— Я словно прикоснуться хотела к твоей жизни. Хоть на чуть-чуть. Захотела — и получила. А он… он бы ушёл, если бы я попросила. Думаю, ушёл бы.
— Зачем ты сейчас это говоришь? — Мира отвернулась к окну.
— Потому что умираю, — просто ответила Алка. Тихо, почти шепотом. — Не хочу уходить с этим в себе.
Она легонько коснулась руки Миры. Лёгкий, почти невесомый жест. Но Мира отдёрнулась. Вскочила. Алка едва не соскользнула с кровати от резкости её движения.
— Прости, — прохрипела она.
Но Мира уже вышла.
На улице её захлестнуло. Эмоции хлестали по щекам, по дыханию, по мозгам. Она шла быстро, почти бегом, шепча сквозь зубы:
— Вот же… напоследок решила... Отравить мне жизнь. Прощения она хочет. Да даже сейчас — завидует. Я живу, у меня муж, внуки скоро. А у неё… — Мира споткнулась, села на скамейку у дороги. — Чего она хотела этим признанием? Облегчения? Мне вот не легче.
Она сидела молча. Потом вдруг встала, снова села. Потом встала окончательно. И пошла — не домой, а обратно к больнице.
У ворот — часовня. Скромная, тихая. Мира зашла, купила свечи. Написала записку: «О здравии рабы Божьей Аллы».
Женщина за прилавком, с ласковой улыбкой, будто прочитала её мысли:
— Восьмого апреля — день святой Аллы. Закажите сорокоуст. Господь велик, прощает всех…
Домой Мира шла медленно. Гнев утих. Осталась пустота — и лёгкость.
Когда вернулся Павел, она сказала просто:
— Я у Аллы была. В больнице. Она умирает.
Павел замер, потом кивнул. Смотрел внимательно, настороженно.
— Ты помнишь её? Она приезжала, когда Настя заболела.
— Помню, — коротко ответил он.
Мира решила не давать повода для допроса. Или для признаний.
— А у вас как дела? Забор доделали? — спросила она, убирая посуду со стола.
Павел расслабился, заговорил о хозяйстве, деревне, гвоздях и погоде.
А ночью, когда они лежали рядом, он вдруг заговорил мечтательно:
— А давай домик купим. За городом. Цветы посадим, внуков к себе на лето будем забирать. Грибы, рыбалка. И собаку. Представляешь?
Мира повернулась к нему, улыбнулась.
— Хорошая идея.
Она знала: он тогда остался. Он мог уйти. Но остался. И за это его простила. А может, и себя тоже.
Через пару дней — звонок из больницы.
— Алла умерла. Вы родственница?
Мира чуть не крикнула: «Нет!» Но взяла себя в руки. Кто, если не она?
Она оформила всё, как положено. Заказала гроб, похороны. И одна проводила Аллу. На кладбище было пусто.
Стоя у могилы, Мира думала:
«Она завидовала. А я… я могла бы быть хуже. Если бы росла, как она. Бабка-самогонщица, сгоревший дом, одиночество. Господи…»
Она вспоминала слова женщины в часовне: «Не простишь — себе навредишь».
— Вот и всё. Я простила, — сказала Мира, бросая горсть земли. — А с Богом сама разбирайся.
Она шла с кладбища по дорожке, на которой уже пробивалась первая зелень. Вдыхала влажный, сырой воздух ранней весны. Почки на деревьях пухли, как будто готовились сказать: «Живи».
Павел скоро вернётся, надо ужин приготовить… — подумала она и, заметив подъехавшее такси, поспешила к нему.
_________________________________________________________________________________________
А вы бы простили? Или всё-таки нет?
Поделитесь в комментариях. И если история зацепила — лайк, подписка, чтобы не пропустить следующую.