– Паша, ты опять допоздна? Третий раз за неделю! – Ирина отложила недочитанную книгу и потянулась к выключателю ночника, когда муж на цыпочках, словно нашкодивший подросток, прокрадывался через спальню.
– Прости, Ириш. Этот чертов иск... Бабушку из квартиры выживают, понимаешь? Восемьдесят два года женщине, а у неё единственный внук — гений юридических многоходовок. Сама знаешь, такие дела быстро не делаются.
Он скользнул к шкафу, стараясь производить как можно меньше шума, будто боялся разбудить не только жену, но и саму тишину квартиры – эту чуткую сожительницу любой семейной тайны.
И даже полусонная, она отметила – от него пахло не казенной пылью районного суда, а дорогим коньяком и сигарами
– Мы со Светкой собирались завтра детей в зоопарк... Ладно, ты не забыл, что Кирюша завтра результаты анализов получает? – Ирина приподнялась на локте, вглядываясь в силуэт мужа, размытый полумраком комнаты.
Павел замер, словно натолкнулся на невидимую стену. Что-то изменилось в его движениях – они стали резкими, дёргаными, как будто невидимый кукловод вдруг натянул до предела все нити.
– Конечно, помню. Я... я освобожусь пораньше. Не волнуйся. – Голос его звучал глухо, почти безжизненно.
Ирина лежала, наблюдая, как муж методично раскладывает содержимое карманов на комоде. Бумажник, смартфон, ключи... Секундное замешательство, когда что-то, зажатое в ладони, он быстро переложил во внутренний карман пиджака, прежде чем повесить его в шкаф.
– А что с той... как её... твоей доверительницей из Царицыно? У которой опеку над ребенком отбирали? Ты говорил, дело почти выиграно.
Павел вздрогнул и медленно обернулся. На его лице отразилась странная борьба – не то замешательство, не то испуг.
– А, да... Мы выиграли. Полностью... – он замялся, подбирая слова. – Суд встал на нашу сторону. Она... очень благодарна.
Ирина прожила с мужем пятнадцать лет и точно знала: он врёт так старательно, что почти верит сам
– Ты бы помылся с дороги, от тебя... судебной справедливостью за версту разит, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как след сапога на свежем снегу.
Павел кивнул и скрылся в ванной. Шум воды заглушил его облегченный вздох.
А Ирина лежала, уставившись в потолок, где причудливые тени от уличного фонаря рисовали странные узоры.
Три дня назад она прибиралась в его кабинете – там, среди пыльных томов кодексов, между "Гражданским правом" и "Судебной практикой", она обнаружила маленькую серебристую флешку.
Обычную, ничем не примечательную – если не считать того, что на ней был пароль. И если не считать того, что этот пароль – день их свадьбы – она подобрала с первой попытки.
И если совсем уж начистоту, то совершенно не примечательной эту флешку делало лишь одно – то, что она ещё не успела посмотреть её содержимое.
– Завтра... все будет ясно завтра, – прошептала Ирина, скользнув рукой под подушку, где лежала та самая флешка.
Утро выдалось муторное, как недопитый чай с разводами молока на поверхности.
Ирина сидела на кухне, вертя в руках флешку — маленький серебристый прямоугольник, хранитель чужих секретов.
Она взяла отгул на работе, отвезла Кирилла в школу и теперь сидела в оцепенении, слушая, как тикают часы на стене — старые, с кукушкой, подаренные свекровью на новоселье.
Часы отсчитывали минуты до того момента, когда она решится заглянуть в бездну
Пятнадцать лет назад, когда она, выпускница филфака, согласилась пойти на свидание с худощавым третьекурсником юрфака, Ирина и представить не могла, во что превратится их жизнь.
Он провожал её до общежития, размахивая руками и взахлёб рассказывая о системе Монтескье и разделении властей.
А она смотрела на его вихрастую макушку и думала: "Господи, какой чудак!"
Чудак оказался упрямым. Когда все однокурсники ринулись покорять банковское право и корпоративную юриспруденцию, Павел выбрал самую неблагодарную стезю — адвокатуру по гражданским делам.
"Людям надо помогать, Ириш, — говорил он тогда, сидя на продавленном диване их первой съёмной каморки. — У нас знаешь сколько бабушек квартиры теряют из-за мошенников? А матерей-одиночек, которых выживают с работы? Им кроме нас никто не поможет".
И так убедительно говорил, что она верила — горы свернёт.
Горы остались на месте, а вот их семейный бюджет скукожился до размеров кошелька студента-первокурсника.
Но Ирина не роптала — работала редактором в маленьком издательстве, правила чужие тексты, сжимала губы, когда другие жёны хвастались новыми шубами и турецкими курортами.
– Зато у нас принципы! – шутила она, когда Павел в очередной раз отказывался от "хлебного" дела в пользу какой-нибудь одинокой пенсионерки.
Иногда ей казалось, что на эти принципы можно было бы купить квартиру побольше
Кирюшка родился, когда им обоим перевалило за тридцать. Мальчик с глазами-вишенками и смехом, от которого даже у соседа сверху — угрюмого отставного полковника — таял суровый взгляд.
Павел тогда чуть с ума не сошёл от счастья — носился по роддому с огромными букетами, которые они потом месяц выплачивали из скудного бюджета.
– Я всё для вас сделаю, Ириш. Всё, что угодно, – шептал он, когда они втроём лежали на их старой тахте.
Тогда она верила. Да что там — до вчерашнего вечера верила. Пока не заметила, как он прячет что-то в карман пиджака.
Пока не почуяла запах дорогого коньяка. Пока не увидела, как дрогнуло его лицо при упоминании анализов Кирилла.
Сын в последнее время быстро уставал. Жаловался на боли в суставах. Врач в районной поликлинике пожимала плечами и выписывала витамины.
"Растёт мальчик, что вы хотите?" А потом случилось это странное вялотекущее воспаление, после которого Павел вдруг засуетился, нашёл какого-то профессора, отправил анализы...
Ирина поднялась из-за стола, подошла к окну. Во дворе тётя Люся из третьего подъезда выгуливала своего облезлого пуделя. Лужи после утреннего дождя блестели, как разбитые зеркала.
Жизнь шла своим чередом — непоколебимо и размеренно, как будто не дрожали сейчас руки Ирины, сжимающие этот кусочек пластика с чужими тайнами.
Их маленькая квартирка на окраине Москвы — две комнаты в панельной многоэтажке — вдруг показалась ей декорацией, картонным домиком из детской книжки.
И муж — не настоящий борец за справедливость, а актёр, играющий роль.
– Что же ты прячешь от меня, Паша? – прошептала она, глядя на экран ноутбука, куда вставила флешку. – Что ты такого натворил?
Пароль она знала наизусть — 17062010 — день их свадьбы, жаркий июнь, белое платье, купленное на распродаже, счастливые глаза Павла и шампанское в пластиковых стаканчиках на набережной...
– Прости, Паша, – Ирина набрала цифры, – но ты сам выбрал этот пароль. Значит, где-то в глубине души хотел, чтобы я узнала.
Окно проводника открылось, показывая содержимое флешки. Аккуратно рассортированные папки с обезличенными названиями: "Проект_1", "Хоз_расчеты", "Материалы_К", "Записи".
Ирина глубоко вдохнула и дважды щёлкнула мышкой на папке "Записи". Первый файл был датирован прошлым годом. "Видеоинструктаж_Завод.mp4"
Рука на мгновение замерла над кнопкой воспроизведения. В восемнадцать лет, в тесной комнате общежития, Ирина дала себе обещание никогда не копаться в чужих вещах.
"Ты или доверяешь человеку, или не доверяешь," – говорила она подругам, когда те рылись в карманах своих парней.
Пятнадцать лет она держала это обещание. До сегодняшнего дня.
Палец решительно нажал на "Play".
– Итак, господа, – с экрана на неё смотрел Павел, но такой Павел, которого она никогда не видела – в дорогом костюме, с идеальной укладкой, с жёстким, почти металлическим блеском в глазах. – План по "Химволокну" следующий. Нам нужно добиться сначала отстранения совета директоров... А для этого мы используем наших людей в налоговой...
Ирина почувствовала, как комната вокруг неё начинает кружиться. Этот человек на экране — её муж, отец её сына — говорил о рейдерском захвате так буднично, словно обсуждал меню на ужин.
Декорации её жизни рушились с оглушительным грохотом, но почему-то в полной тишине
Во рту пересохло. Она остановила видео и открыла папку "Материалы_К". Внутри — медицинские бланки, результаты анализов с красными пометками маркером, выписки из иностранных клиник.
И фотография Кирюши — их смешливого, веснушчатого мальчишки — прикреплённая к медицинскому заключению.
"Синдром Марфана, осложнённая форма..." – гласила строчка диагноза под заголовком. Дальше шли медицинские термины, от которых у Ирины закружилась голова.
Среди них особенно выделялись слова "прогрессирующая форма", "раннее проявление" и "оперативное вмешательство".
И рядом — файл Excel с расчётами. Суммы с шестью нулями. Клиника в Берлине. Счета на предоплату.
Ирина сидела, не двигаясь, пока часы на стене не прокуковали одиннадцать. Во рту стоял привкус железа — она прикусила губу до крови, сама того не заметив.
Оказывается, она совсем не знала мужчину, с которым прожила полжизни.
К трём часам дня Ирина проглотила две таблетки от головной боли и выпила третью чашку кофе.
За окном расцветал апрельский день — солнце играло в луфистой листве тополя, прямо как в прошлом апреле, и позапрошлом, и вообще во всех предыдущих вёснах её размеренной, предсказуемой жизни.
Жизни, которая, оказывается, была выстроена на зыбучем песке лжи.
Мир вокруг остался тем же, а вот её мир рухнул, как карточный домик под чиханием великана
Ирина смотрела на телефон мужа, который он впопыхах оставил на кухонной тумбе перед уходом. Обычно педантичный Павел сегодня был рассеян и суетлив, словно его поджидал кто-то важный.
"Всего на час отскочу, Ириш, – бросил он между глотками кофе, – а потом сразу к врачу, за результатами Кирюши". В его голосе звучала такая тревога, что Ирину пробил озноб.
Телефон завибрировал, высветив уведомление: "Встреча в 15:00. Бизнес-центр "Легион", 14 этаж".
Решение пришло мгновенно. Ирина вскочила, схватила сумку и ключи от машины. Их старенькая "Шкода" послушно завелась, будто соглашаясь с её безумной затеей.
Бизнес-центр "Легион" обнаружился в районе Белорусской – огромное стеклянное здание, похожее на кристалл, упавший с другой планеты прямо в московскую суету.
Ирина припарковалась напротив и замерла, вглядываясь в потоки людей, снующих туда-сюда через вращающиеся двери.
И тут она увидела его – своего Павла, такого знакомого и такого чужого одновременно. Он шёл быстрым, уверенным шагом рядом с двумя мужчинами в безукоризненных костюмах.
Один из них – высокий, с залысинами и тяжёлой золотой печаткой на пальце – хлопнул Павла по плечу с такой фамильярностью, словно они сто лет были закадычными друзьями.
У неё перехватило дыхание, будто кто-то невидимый сдавил горло ледяными пальцами
Выждав пять минут, Ирина решительно направилась к зданию. "Я к адвокату Соколову, – сказала она на ресепшене, стараясь, чтобы голос звучал буднично, – он ждёт меня на четырнадцатом этаже".
Девушка в строгом костюме равнодушно кивнула, протянула временный пропуск, и вскоре Ирина уже поднималась в стеклянном лифте, наблюдая, как Москва становится всё меньше под её ногами.
На четырнадцатом этаже обнаружился длинный коридор с матовыми дверями без опознавательных знаков. Из-за одной из них доносились приглушённые голоса. Ирина замедлила шаг. Голос мужа звучал отчётливо, властно:
– Документы готовы, господа. Через две недели ваши люди смогут войти в совет директоров, а ещё через месяц мы полностью переоформим активы. Рабочих можно будет сократить по статье из-за убыточности производства.
– А что с этим... как его... профсоюзным деятелем? Он же всех баламутит! – послышался грубый голос с хрипотцой.
– Степаныч уже решает вопрос, – ответил Павел таким холодным тоном, что Ирина вздрогнула. – К моменту реорганизации он будет... скажем так, нейтрализован.
Сердце грохотало так, что казалось – его слышно во всём коридоре. Ирина отступила к лифту, когда дверь вдруг распахнулась, и на пороге появился Павел.
Их взгляды встретились. Секунда, другая, третья... Мир застыл, как на старой фотографии.
– Ирина? – его голос сорвался на хрип. – Что ты здесь...
– Адвокат Соколов? – раздался за его спиной голос с хрипотцой. – Ваша супруга? Очень приятно! Наслышан о вашем... семейном счастье.
Мужчина с печаткой возник в дверях – улыбка акулы, глаза как у мёртвой рыбы на прилавке.
– Григорий Маркович, – представился он, протягивая руку.
– Ирина, – механически ответила она, чувствуя, как холодеет ладонь в его крепком рукопожатии.
– Ваш муж – золото, а не юрист! – рассмеялся Григорий Маркович. – Такие комбинации выстраивает – любо-дорого посмотреть. И главное – шито-крыто! Комар носа не подточит!
Павел побледнел так, что даже губы стали бескровными.
– Ирина просто... заехала за мной, – выдавил он. – Нам пора к врачу. Извините, Григорий Маркович.
В лифте они молчали. Павел смотрел строго перед собой, лицо окаменело, желваки ходили под кожей. В машине – тоже тишина, густая, как смола.
– Я всё знаю, Паша, – наконец произнесла Ирина, когда они остановились на светофоре. – Про твою вторую работу. Про диагноз Кирюши. Я видела флешку.
Светофор мигнул жёлтым, потом загорелся красный, словно предупреждая: дальше – опасность, дальше обрыв.
– Ты не понимаешь, – глухо сказал Павел. – Ты ничего не понимаешь. Я делаю это для вас.
– Для нас?! – голос Ирины сорвался. – Ты помогаешь отобрать у людей завод! Ты говорил о "нейтрализации" человека! Это для нас?!
– А что мне оставалось?! – вдруг взорвался он, ударив ладонями по рулю. – Что?! Смотреть, как наш сын... как он... – голос его оборвался, плечи задрожали.
Мужские слёзы страшны не силой отчаяния — отчаяние в них смешано с беспомощностью, которую взрослые мужчины ненавидят больше смерти
– Паша, но ведь мы могли бы вместе... могли бы найти другой выход, – Ирина коснулась его плеча.
– Какой выход, Ирина? – он поднял на неё покрасневшие глаза. – Ты видела счета? Полтора миллиона евро! Откуда они у нас? У меня? Мне что, благодарственные письма от спасённых бабушек в банке обналичить?
Машины сзади засигналили – загорелся зелёный.
Они доехали до клиники в тяжёлом молчании. Старое здание с колоннами, где располагался элитный медицинский центр, подавляло своим помпезным величием.
В приёмной их встретил профессор Захаров – седовласый, с аккуратной бородкой и цепким взглядом из-под кустистых бровей.
– Соколовы! Прошу в кабинет, – он приветливо кивнул. – Есть результаты всех тестов.
Кабинет был отделан тёмным деревом, на стенах – дипломы в тяжёлых рамах, везде книги и какие-то медицинские модели. Профессор погрузился в бумаги, а Ирина смотрела на мужа – он сидел, стиснув руки так, что побелели костяшки пальцев.
– Итак, – наконец произнёс профессор, поднимая голову, – должен сказать, что мы провели исключительно тщательное обследование. Привлекли коллег из Берлина и Цюриха...
– Просто скажите, как лечить нашего сына, – хрипло прервал его Павел.
Профессор удивлённо приподнял брови:
– Лечить? Но, видите ли, уважаемый... ваш сын абсолютно здоров.
Павел подался вперед, точно хотел схватить врача за грудки:
– Что значит "здоров"? А синдром Марфана? А результаты генетического скрининга?
– Позвольте, – профессор нахмурился. – Я не понимаю, о каком синдроме Марфана вы говорите. У вашего сына обычная реактивная артропатия после перенесенной вирусной инфекции. Это временное состояние, которое полностью обратимо. Вот, взгляните на результаты...
Он развернул монитор компьютера к ним. Ирина смотрела на цифры и графики, ничего не понимая в них, но отчётливо видя одно: там, где раньше были красные пометки, теперь стояли зелёные галочки.
– Но мне говорили... – Павел задохнулся. – Мне показывали другие результаты. Ваш коллега, доктор Аристов...
– Какой ещё Аристов? – профессор удивлённо покачал головой. – У нас нет такого специалиста.
Ирина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она повернулась к мужу:
– Паша... кто направил тебя к этому Аристову?
И тут она увидела в глазах мужа то, чего никогда не видела раньше – чистый, неприкрытый ужас.
– Григорий Маркович, – прошептал он. – Он сказал, что это лучший генетик в Москве...
Профессор Захаров нахмурился ещё сильнее:
– Григорий Маркович... Самойлов? Из "Инвест-Альянса"?
Павел медленно кивнул.
– Молодой человек, – профессор снял очки и устало потёр переносицу, – если вы связались с этим... господином, боюсь, ваши проблемы куда серьёзнее, чем здоровье вашего сына.
За окном начался дождь – мелкий, противный, стучащий по карнизу, как нетерпеливые пальцы судьбы, спешащей перевернуть страницу их жизни.
– Что же ты наделал, Паша, – прошептала Ирина, глядя на осунувшееся лицо мужа. – Что же ты наделал...
Квартира Самойлова располагалась в элитном жилом комплексе на Пресненской набережной – сплошное стекло, металл и высокомерие.
"Метрополис" – так назывался этот муравейник для избранных.
Охранник на входе смерил Павла и Ирину подозрительным взглядом, но пропуск, выписанный лично Григорием Марковичем на вчерашнюю встречу, всё ещё действовал.
– Паша, может не надо? – Ирина вцепилась в локоть мужа, когда лифт бесшумно взмыл куда-то в стратосферу – на тридцать второй этаж. – Давай в полицию, там разберутся...
Лицо Павла напоминало сейчас гипсовую маску – белое, застывшее, с единственным живым местом – желваками, безостановочно ходившими под кожей.
– В полицию? – его смех ударился о зеркальные стены лифта и рассыпался как стекло. – Ты понимаешь, что я теперь соучастник? Что на том видео, которое ты видела... я консультирую по захвату предприятия? Рассказываю, как обойти закон? Понимаешь?!
Он ударил кулаком по стене лифта. Бронированное стекло даже не вздрогнуло.
Чужая боль страшнее своей — её нельзя ни утолить обезболивающим, ни заспать, ни заесть сладким
– Он всё подстроил, – шептал Павел, словно в бреду. – Появился в конторе полгода назад, весь такой участливый... Интересовался моими делами, Кирюшкой... Потом эта странная простуда, от которой Кирилл никак не мог оправиться. А потом – Аристов. "Лучший генетик в городе, мой школьный друг"...
Двери лифта разъехались. Длинный коридор, устланный светло-серым ковролином, уводил к массивной дубовой двери с номером 32-07.
Боковым зрением Ирина заметила камеры под потолком – они следили молчаливо и сосредоточенно, как голодные ястребы.
– Паш, давай уйдём, – ещё раз попыталась она, но он уже решительно шагал к двери.
Звонок отозвался где-то в глубине квартиры мелодичной трелью. Прошла минута, другая. Наконец дверь открылась.
Григорий Маркович выглядел совсем не так, как днём в бизнес-центре.
Домашние брюки, расстёгнутая на верхние пуговицы рубашка, в руках бокал с чем-то янтарным. На лице – искреннее удивление, которое, впрочем, быстро сменилось понимающей улыбкой.
– А-а-а, Павел Андреевич! И очаровательная супруга! Какими судьбами? – он отступил в сторону, пропуская незваных гостей. – Проходите, раз уж пришли.
Квартира поражала размахом – просторная гостиная с панорамными окнами выходила прямо на Москву-реку и деловой центр "Москва-Сити".
Над кожаным диваном – абстрактная картина в тяжёлой раме, похожая на взрыв красок или на судороги чьей-то совести. В углу – домашний бар с батареей дорогих бутылок.
– Коньяк? Виски? Чай, может быть? – хозяин квартиры был само гостеприимство.
– Зачем вы это сделали? – голос Павла звучал хрипло, как будто ему что-то сдавливало горло.
– Что именно, дорогой вы мой? – Григорий Маркович невинно приподнял брови, делая глоток из бокала.
– Мой сын здоров! Вы... вы всё подстроили! Этот Аристов... его даже не существует!
Самойлов опустился на диван, закинув ногу на ногу, и задумчиво покрутил бокал, наблюдая, как жидкость образует маленький водоворот.
– Технически он существует. Актёр из театральной студии. Весьма убедительный, не так ли? – он улыбнулся, как сытый кот. – А вы – весьма талантливый юрист, Павел. Слишком талантливый, чтобы тратить себя на защиту каких-то там пенсионерок. Мне нужен был именно такой человек – с мозгами, но без связей. С принципами, которые можно... скажем так, временно отодвинуть за правильную цену.
Ирина почувствовала, как под ногами разверзается пропасть. Она схватилась за спинку ближайшего кресла, чтобы не упасть.
– Вы напугали нас смертельной болезнью ребёнка ради... ради чего?! – её голос дрожал от ярости и бессилия.
– Бизнес, дорогая моя, просто бизнес, – Григорий Маркович пожал плечами. – Завод "Химволокно" – лакомый кусочек. Но там этот чёртов профсоюз, старый директор с принципами... Нужен был грамотный юрист, который разработает схему без явных нарушений закона. Ваш муж идеально подходил – умный, но с уязвимостью. Ему всего лишь нужно было дать правильную мотивацию.
– Вы... чудовище, – выдохнула Ирина.
– Нет, я прагматик, – он отсалютовал ей бокалом. – А теперь, если вы не возражаете, у меня через час важный ужин. Что же касается нашего сотрудничества, Павел, боюсь, оно подошло к концу. Хотя материалы с вашим участием в разработке нашей, скажем так, стратегии, я, конечно, сохраню. На всякий случай.
Воздух в комнате загустел до состояния желе — казалось, сделай шаг, и останутся следы
Павел стоял неподвижно, как статуя – только руки мелко-мелко тряслись, словно у него началась лихорадка.
– Ладно, не переживайте так, – Григорий Маркович поднялся с дивана. – Считайте это уроком жизни. И кстати, ваши шестьдесят тысяч долларов, которые я перевёл вам как аванс – можете оставить себе. На новый автомобиль, например. Ваша старушка "Шкода" уже немного... не соответствует вашему уровню.
Улыбка на его лице была снисходительной, почти отеческой. Именно эта улыбка и стала последней каплей.
Глаза Павла потемнели. Что-то первобытное, звериное проступило в его обычно интеллигентном лице. Он сделал один шаг вперёд — короткий, резкий.
– Знаете, Григорий Маркович, я же записывал все наши встречи, – тихо сказал он. – Для подстраховки. Особенно ту, где вы объясняли, как именно нужно давить на профсоюзного лидера. И ту, где обсуждали, как подделать подписи акционеров...
Лицо Самойлова дрогнуло. Он быстро взглянул на выход:
– Блефуете, Соколов. Вы бы не посмели...
– Посмел бы, ещё как посмел бы, – теперь Павел улыбался. Страшной, вымученной улыбкой человека, который вдруг понял, что падать дальше некуда. – Видите, Григорий Маркович, у меня тоже есть принципы, но я их действительно... временно отодвинул. А у вас, похоже, их никогда и не было.
Павел достал телефон и что-то быстро на нём набрал. В следующую секунду телевизионная панель на стене ожила, и на ней появилось лицо... самого Григория Марковича.
– Так вот, Паша, – говорил с экрана Самойлов, разливая коньяк по бокалам, – если этот профсоюзник не угомонится, придётся его немного... припугнуть. Есть у меня ребята в Солнцево, они знают, как объяснить человеку его жизненные ошибки...
Настоящий Григорий Маркович побелел так, что даже веснушки на его носу, которых Ирина раньше не замечала, вдруг проступили яркими пятнышками.
– Выключите! – рявкнул он, делая шаг к телефону Павла.
– И не думайте о полиции, – продолжал Павел, не обращая внимания на его возглас. – Копия этой записи уже отправлена моему однокурснику. Он работает в Следственном комитете. И ещё одна — журналисту из "Новой газеты". С пометкой "вскрыть в случае моего исчезновения".
Самойлов схватил бокал и залпом опустошил его. Потом упал в кресло, словно из него выпустили весь воздух.
– Чего вы хотите? – глухо спросил он.
– Вы отзываете претензии на "Химволокно", – чеканил Павел. – Полностью. Немедленно. И компенсируете моральный ущерб семье профсоюзного лидера.
– Да вы понимаете, что "Инвест-Альянс"...
– Плевать я хотел на "Инвест-Альянс"! – Павел шагнул вперёд, нависая над Самойловым. – Вы играли жизнью моего сына! Вы заставили меня предать всё, во что я верил! Думаете, мне есть что терять?!
В его глазах полыхало такое отчаяние, такая ярость, что Ирина испугалась – сейчас её муж просто свернёт шею этому человеку. Она шагнула вперёд и коснулась его плеча.
– Если Павел оказался на скамье подсудимых, – тихо сказала она, – то следующий за ним будете вы. С полной подборкой улик, которые мы уже разместили в нескольких местах. И поверьте, я не успокоюсь, пока не увижу вас в тюремной робе.
В голосе Ирины не было истерики — только холодная, выверенная уверенность женщины, которая защищает свою семью.
Между ними возникла пауза – плотная, как кирпичная стена.
С улицы доносился приглушённый шум вечернего города. Где-то там жили обычные люди, спешили домой, ругались в пробках, мечтали о выходных.
Люди, которые не подозревали, что их судьбы могут быть разменной монетой в чужих играх.
– Он этого не сделает, – вдруг произнёс Павел, разрушая тишину.
– Что? – Ирина непонимающе посмотрела на мужа.
– Не отзовёт претензии, – Павел отвернулся от Самойлова, словно тот был пустым местом. – Но у меня есть все материалы. И что-то мне подсказывает, что если я изучу их повнимательнее... если покажу их старому директору "Химволокна"...
Григорий Маркович подскочил, как ужаленный:
– Вы не посмеете!
– Ещё как посмею, – теперь в глазах Павла была решимость человека, который преступил черту и уже не боится последствий. – И потом, Григорий Маркович, вы ведь знаете: я хороший юрист. Я умею подавать факты так, чтобы они звучали... убедительно.
– Завтра, – процедил Самойлов. – Завтра я отзову все претензии. Но и вы забудете всё, что знаете. Иначе... – он многозначительно замолчал.
– Иначе что? – вдруг рассмеялся Павел, и от этого смеха у Ирины мурашки побежали по спине. – Иначе вы снова наймёте фальшивого врача? Или придумаете что-нибудь пооригинальнее? Нет, Григорий Маркович, праздник закончился. А чтобы вы не передумали... – он показал на телефон, – я уже отправил короткую версию нашего разговора директору "Химволокна". Просто для затравки.
Лицо Самойлова исказилось от ярости, но что-то в глазах Павла – какая-то окончательная решимость – заставило его промолчать. Минуту спустя они уже были в коридоре, а ещё через минуту – в лифте, спускающемся вниз, к обычной жизни.
– Паша, – Ирина едва могла говорить от переполнявших её чувств, – то, что ты сказал про запись... про то, что отправил её директору... – её пальцы дрожали.
– Я блефовал, – он смотрел прямо перед собой. – Но он этого не знает. И никогда не узнает. Самое страшное в карточном домике – не то, что он может развалиться, а неуверенность: развалится или нет?
В его глазах стояли слёзы – не те, обычные, которые можно смахнуть и забыть, а те, что жгут глаза, как кислота, оставляя на сердце невидимые шрамы.
– Ты погубишь свою карьеру, – прошептала Ирина.
Павел посмотрел на неё – впервые за весь этот безумный день по-настоящему посмотрел, без маски, без защитной оболочки:
– Я уже погубил её. В тот момент, когда согласился на его предложение. В тот момент, когда решил, что цель оправдывает средства.
Лифт достиг первого этажа и двери открылись. Перед ними был вечерний город – шумный, равнодушный, продолжающий жить своей жизнью, не замечая маленькие трагедии, разыгрывающиеся в его бетонном нутре.
– А знаешь, – Павел вдруг взял её за руку, – я до последнего не верил ни одному слову этого Аристова. Даже когда он показывал мне страшные прогнозы, даже когда расписывал лечение... Но Самойлов... он умел убеждать. Говорил: "Ты же видишь, как твой мальчик устаёт. Как медленно встаёт по утрам. Это только начало, дальше будет хуже". И я... поверил.
Человеческий страх — лучшая почва для манипуляций, он растёт быстрее сорняков и пускает корни глубже ядовитого плюща
– Что теперь, Паша? – Ирина крепко сжала его руку. – Что нам теперь делать?
Он глубоко вздохнул, выходя из стеклянных дверей элитного жилого комплекса в пыльный московский вечер:
– Жить, Ириш. Просто жить. Только по-другому.
Утро встретило их промозглым дождём – мелким, злым, как будто кто-то наверху дёргал за ниточки игрушечные тучи.
Квартира казалась чужой – каждый предмет словно вопрошал: "Ну и кто вы теперь такие? Те же самые Соколовы или уже другие?"
Ирина механически готовила завтрак, но руки не слушались – нож соскальзывал с хлеба, сковородка гремела о плиту, даже чашки норовили выпрыгнуть из пальцев.
Посуда всегда чувствует наше настроение лучше, чем мы сами
Кирилл, ничего не подозревая, уплетал омлет и болтал о школьной олимпиаде по математике. Здоровый. Обычный. С ямочками на щеках и вихром на макушке, который никак не желал приглаживаться.
– Пап, ты обещал сегодня мне помочь с задачками! – он тянул Павла за рукав, но тот смотрел в одну точку, словно пытался просверлить взглядом стену.
– Папа поможет, солнышко, – Ирина подхватила сына, как когда-то в детстве, хотя десятилетний мальчишка уже вымахал почти до её плеча. – Собирайся в школу, а я тебя провожу.
Телефон Павла завибрировал, заставив их обоих вздрогнуть. Неизвестный номер. Павел сглотнул, глаза его потемнели.
– Да? – его голос звучал хрипло, простуженно.
Ирина не слышала, что говорил собеседник, но видела, как меняется лицо мужа – застывшее сначала, оно постепенно оживало, будто кто-то снимал невидимую маску.
– Хорошо... да... сейчас буду, – Павел медленно опустил телефон.
– Кто это? – Ирина приготовилась к худшему.
– Директор "Химволокна", – Павел смотрел на телефон так, словно тот мог взорваться в любой момент. – Самойлов сдержал слово. Рано утром пришло уведомление об отзыве всех претензий на завод. Директор просит меня приехать... хочет поговорить.
Когда Кирилл убежал в школу, они остались вдвоём – двое почти незнакомцев в родной до боли кухне.
– Я больше не могу работать адвокатом, – вдруг сказал Павел, машинально размешивая давно остывший чай. – После того, что я сделал...
– Не драматизируй, – Ирина вдруг почувствовала прилив той сухой, практичной злости, которая всегда помогала ей выжить в самых безнадёжных ситуациях. – Ты собирался переступить черту. Едва не переступил, но удержался. А теперь, значит, страдаешь. В позу жертвы встал. Самобичеванием занимаешься. Как это типично для мужчин — сначала наворотить дел, а потом киснуть!
Только русская женщина начинает утешать с безжалостной атаки
Павел смотрел на неё с изумлением – эта новая Ирина была ему незнакома. Жёсткая. Прямая. Без обиняков.
– Я люблю тебя, – вдруг произнесла она, и эти простые слова в прокуренной утренней кухне прозвучали важнее всех клятв на свете. – Но больше – никакой лжи, даже из лучших побуждений. Никаких секретов. Если бы ты сразу рассказал мне о диагнозе Кирилла – о том, который ты считал настоящим – мы бы вместе искали выход. Может, и нашли бы. Но ты решил геройствовать в одиночку. И посмотри, к чему это привело.
Она подошла к окну – дождь уже прекратился, оставив на стекле причудливые дорожки, словно слезы какого-то древнего существа.
– А что с теми шестьюдесятью тысячами? – спросила она, не оборачиваясь.
Павел сжал кулаки так, что побелели костяшки:
– Я положил их на счет... который открыл на имя Кирилла. Думал – если не хватит на лечение, хотя бы это останется...
– Отдадим их на благотворительность, – отрезала Ирина. – Детям, которые действительно больны. А теперь иди, тебя ждёт директор.
***
"Химволокно" располагалось в промзоне Восточного округа – старые советские корпуса, кое-где подкрашенные современными вывесками. Вахтер с пожелтевшими усами долго изучал паспорт Павла, прежде чем пропустить его в здание заводоуправления.
Директор – сухонький старичок с живыми глазами и неожиданно крепким рукопожатием – встретил его в просторном кабинете, где на стенах висели почетные грамоты и старые чёрно-белые фотографии.
– Соколов? Тот самый адвокат? – он оглядел Павла с ног до головы, словно драгоценный камень на предмет подделки. – Странные пируэты судьбы, молодой человек. Вчера вы были на стороне рейдеров, сегодня – благодетель.
– Я не благодетель, – Павел опустил глаза.
– Я так и понял, – директор кивнул. – Сегодня утром этот... как его... Самойлов лично позвонил мне. Отзывает все претензии, расторгает поданные иски, прекращает давление... И знаете, что самое удивительное? Он уверял меня, что делает это из-за вас. "Познакомился с удивительно принципиальным человеком," – так и сказал.
Старики бывают удивительно проницательны — когда перед ними не ставят диагноз "старость"
Директор подошёл к окну, из которого открывался вид на заводской двор и корпуса цехов.
– Не знаю, что вы ему сделали, но результат налицо. Полторы тысячи человек сохранят работу. У многих семьи, дети...
– Я не заслуживаю благодарности, – перебил его Павел.
– Не заслуживаете? – старик хмыкнул. – Возможно. Но у меня к вам деловое предложение. Нашему заводу нужен грамотный юрист. Такой, который разбирается в корпоративном праве... и в грязных схемах тоже.
– Я не юрист больше, – Павел покачал головой. – Я скомпрометирован.
– Бросьте, – директор усмехнулся. – Нет сапожника лучше, чем бывший вор. Как считаете? Подумайте. Зарплата, конечно, не такая, как у рейдеров, но достойная. И главное – вы будете точно знать, на чьей стороне сражаетесь.
***
Через два месяца Ирина забрала последние вещи из их квартиры. Переезд был скомканным, суматошным – маленький домик в пригороде обошелся им недорого благодаря продаже их городской квартиры.
– Мам, тут так классно! – Кирилл носился по участку, периодически спотыкаясь о разбросанные коробки. – А можно собаку? Папа обещал!
– Можно, – Ирина складывала книги на полки самодельного стеллажа. – Как только закончим с ремонтом.
Павел вошел в комнату с коробкой, из которой торчали какие-то провода и старые документы.
– Это ещё что? – спросила Ирина.
– Старые дела, – он поставил коробку в угол. – Знаешь... сегодня звонила та бабушка из Царицыно. Помнишь, я рассказывал? Которую внук из квартиры выживал. Она выиграла суд. Не благодаря мне, конечно... Я только начинал дело, потом другой адвокат подхватил.
– И как она?
– Приглашает на чай с пирогами, – он улыбнулся – робко, неуверенно, словно пробуя, можно ли ему ещё улыбаться.
В этой робкой улыбке было больше надежды, чем во всех самоуверенных усмешках прошлой жизни
– Паш, – Ирина остановилась, держа в руках старую фотографию в рамке – их свадебное фото. – Я хочу, чтобы ты знал. То, что ты чуть не сделал – это было страшно. Но то, что ты остановился... что нашёл в себе силы противостоять... это важнее.
Он подошел и осторожно, будто боясь обжечься, коснулся её щеки:
– Ты всё ещё злишься?
– Уже нет, – она покачала головой. – Но чтобы забыть – нужно время.
Из сада донесся звонкий крик Кирилла – он обнаружил на участке старую яблоню и теперь карабкался по ней, как маленькая обезьянка.
Павел отошел к окну, наблюдая за сыном:
– Полтора месяца на заводе... Я и не думал, что заводской юрист – это так интересно. Знаешь, что я понял? Защищать людей можно по-разному. Не только в суде размахивая кодексом.
Ирина подошла к нему, встала рядом. Майское солнце заливало их маленький участок густым, тягучим светом. Кирилл успел за это время взобраться ещё выше, балансируя на тонкой ветке.
– Осторожнее, упадешь! – крикнула Ирина, открывая окно.
– Не упаду! – донеслось в ответ. – Я мир отсюда вижу!
Павел вдруг притянул Ирину к себе – крепко, отчаянно, как тогда, в самом начале их истории, когда они были молодыми и верили, что любовь всё преодолеет.
– Знаешь, – прошептал он ей в волосы, – я до сих пор просыпаюсь в холодном поту... Мне снится, что я не остановился... что пошёл до конца в той грязной игре...
– Это просто сны, – ответила она, впервые за долгое время прильнув к нему без опаски, без недоверия. – Паша, это только сны.
За окном Кирилл, наконец, слез с яблони и теперь увлеченно пинал камешек, прокладывая маршрут вокруг старой бочки для полива. Обычный десятилетний мальчишка. Здоровый и счастливый.
– Я, наверное, никогда не буду прежним, – вздохнул Павел, не выпуская её из объятий.
– И не надо, – она отстранилась и серьёзно посмотрела ему в глаза. – Прежний Павел был слишком идеальным. А идеальные люди, знаешь ли, редко бывают настоящими. Я предпочитаю настоящих.
Её слова не были прощением — они были чем-то большим: принятием
Они стояли у окна, наблюдая, как их сын обживает новую территорию – бесстрашно, с детской основательностью.
Над старой яблоней кружилась пчела, выписывая в воздухе замысловатый танец то ли приветствия, то ли предостережения.
Ирина прижалась к Павлу, вдыхая знакомый запах – его настоящий запах, а не тот, дорогой коньяк и сигары, которые были частью его маски.
Прошел год. Яблоня во дворе их дома раскинула ветви, отяжеленные плодами – кисловатыми, с румяными боками.
Ирина варила варенье на маленькой кухне, время от времени выскакивая на крыльцо, чтобы помешать бурлящее содержимое огромного таза, установленного прямо на кирпичах во дворе.
Дым от костра уносило к забору, за которым сосед Михалыч выгуливал свою таксу – карикатурное создание с вытянутым телом и умными, почти человеческими глазами.
– Ириш, хорош варенье. На зиму не хватит! – крикнул он, приветливо махнув рукой.
– Хватит, Михалыч, на всех хватит! – Ирина помахала в ответ деревянной ложкой, с которой капала тягучая янтарная масса.
В прошлой жизни она считала варенье анахронизмом — пережитком эпохи дефицита и бабушкиной паранойи
Кирилл носился по двору с щенком – нелепым существом неопределенной породы, которое они подобрали на трассе прошлой осенью.
Тощее, дрожащее, с подпалинами на боках – оно превратилось в упитанного пса, с лохматым хвостом и привычкой воровать носки из корзины для белья.
– Дым, фас! Фас! – командовал Кирилл, указывая на палку. Пес с энтузиазмом бросался на неё, но через секунду отвлекался на бабочку, стрекозу или просто на свой собственный хвост.
Ирина улыбнулась. Ещё пара минут – и можно разливать варенье по банкам.
Скрипнула калитка. Павел вернулся с работы раньше обычного – в потёртых джинсах и клетчатой рубашке, с портфелем, заполненным бумагами. Он поставил портфель на крыльцо, подошёл к Ирине и чмокнул её в щёку.
– Ммм, яблочное? Моё любимое, – он окунул палец в таз и тут же отдёрнул его, обжёгшись.
– Только после остынет, – Ирина легко шлёпнула его по руке. – Что так рано?
– Директор отпустил, – Павел потянулся и блаженно вдохнул прозрачный воздух ранней осени. – Сказал, что я заслужил. И ещё... есть новости.
Она до сих пор замирала, когда он начинал фразу с "есть новости" — тень прошлого года всё ещё лежала на их плечах
– Какие? – Ирина замерла с ложкой в руке.
– Самойлов уехал из страны, – Павел подхватил пустую банку и обтёр её полотенцем. – Оказалось, что наше дело – это лишь верхушка айсберга. Против него возбуждено уголовное дело по факту мошенничества в особо крупных размерах. Что-то связанное с банками и обналом.
– И ты теперь... свидетель? – Ирина осторожно сняла таз с огня.
– Нет, – Павел покачал головой. – Я вообще не фигурант. Будто нас с ним никогда и не сталкивало. Он прикрыл меня... прежде чем сбежать.
Они замолчали. Над садом пролетела птичья стая, направляясь на юг – черная клинообразная вереница, похожая на стрелку компаса.
– Паш, помоги банки перенести, – Ирина вручила ему несколько стеклянных ёмкостей.
Они работали молча, слаженно – она разливала густое пряное варенье, он закручивал крышки. Всё как в старой жизни. И совсем по-другому.
– Знаешь, – сказал вдруг Павел, – сегодня я закончил дело Семёновой. Помнишь, я рассказывал – у неё крыша протекала в квартире уже третий год, а управляющая компания всё отнекивалась?
– И что? – Ирина поставила последнюю банку в ящик.
– Выиграли, – он улыбнулся. – Будут и крышу делать, и ущерб компенсировать.
– Работаешь там юрисконсультом, а всё равно по старинке людям помогаешь, – она потрепала его по щеке.
– Знаю-знаю, несоизмеримы заработок и моральное удовлетворение, – он поймал её руку и поцеловал пальцы, испачканные вареньем.
Мужчина, который целует женщине руки, пахнущие яблоками, всё ещё способен на настоящие чувства
Вечером, когда Кирилл уже спал, а Дым дремал, свернувшись калачиком у его кровати, они сидели на крыльце.
Павел листал какие-то документы, Ирина штопала носок – дырявый, с растянутой резинкой.
– Помнишь, как ты хотела научиться играть на гитаре? – вдруг спросил он.
– Это было сто лет назад, – Ирина удивлённо подняла голову. – Я ещё в университете мечтала, а потом всё времени не было.
– А теперь?
– Что – теперь? – она отложила рукоделие.
– Теперь хочешь?
– Паш, мне сорок один, какая гитара...
Он встал, скрылся в доме и через минуту вернулся, держа за гриф потёртую акустическую гитару – коричневую, с пыльным корпусом и новенькими струнами.
– Откуда?! – Ирина смотрела на инструмент как на инопланетный артефакт.
– Помнишь Кольку? Он на заводе в охране работает. Обменял на ящик яблок и обещание представлять его интересы, если что, – Павел протянул ей гитару. – Научишься – сыграешь мне. Времени у нас теперь – целая жизнь.
Ирина осторожно взяла инструмент – тот отозвался тихим гудением струн. Несмело провела пальцами, извлекая неуклюжий, дребезжащий звук.
– Знаешь, что я думаю? – сказала она, глядя на свои пальцы, неловко прижимающие струны. – Я думаю, что когда Самойлов придумывал свою аферу с поддельным диагнозом Кирюши, он не учел одного.
– Чего же? – Павел сел рядом.
– Что мы никуда не денемся друг от друга, – она улыбнулась. – Что я всё равно рано или поздно узнала бы. Что ты всё равно рано или поздно рассказал бы. Что в какой-то момент любой спектакль заканчивается.
Правда имеет удивительное свойство — всегда находит трещину, через которую может просочиться
– А ты... простила меня? По-настоящему? – он вдруг стал похож на мальчишку – того самого, с которым она познакомилась много лет назад.
Ирина отложила гитару и вздохнула.
– Знаешь, Паш, я думаю, что прощение – это не событие, а процесс. Не точка, а дорога. И мы просто идём по ней. День за днём.
Сентябрьский вечер окутывал их маленький дом прохладой.
За забором шумели сосны – те самые, которые они посадили весной. Ещё совсем молодые деревца, но уже твердо стоящие на земле.
Павел обнял её за плечи, и они долго сидели так – глядя на звёзды, проступающие между облаками, как огоньки маяков в туманной бухте.
– Я научусь играть, – вдруг сказала Ирина. – И сыграю тебе... что-нибудь настоящее.
***
ОТ АВТОРА
Мне кажется, в жизни каждого из нас наступает момент, когда мы вдруг с ужасом понимаем, что совсем не знаем человека, с которым прожили бок о бок долгие годы.
Иногда это открытие сродни удару под дых, а иногда — как медленно раскрывающийся бутон ядовитого цветка.
У Павла был выбор — он мог рассказать жене о своих страхах сразу, мог довериться ей.
Но вместо этого он предпочел нести эту ношу в одиночку, а в итоге едва не перешел черту, за которой уже нет возврата.
А вас когда-нибудь обманывали "во благо"?
Как вы к этому относитесь — можно ли простить обман, если человек руководствовался благими намерениями?
Делитесь своими историями и мнениями в комментариях, мне очень интересно узнать вашу точку зрения!
Хотите больше таких историй?
Подписывайтесь на мой канал, чтобы не пропустить новые публикации!
Я стараюсь радовать вас новыми рассказами практически каждый день — подписка это самый простой способ всегда иметь под рукой что-то интересное на вечер с чашечкой чая!
И пока ждёте новый рассказ, почитайте уже опубликованные истории: