Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 51.
... Алексей по прибытию в город, почти сразу после того, как снял комнату, отправился на завод. Ирина тогда уже нашла его, и он решил устроиться на работу ради разнообразия. Пришел на завод при параде – с медалями на груди, рассказал о своей ситуации, и понял, что расчет его верен – тут же в Камышинки отправили запрос на то, чтобы выслали в город его документы.
На заводе он проработал не так уж и долго – всего недели две. А все потому, что не нравилось ему тарабанить от звонка до звонка – и шаг в сторону не сделай. В Камышинках, будучи извозчиком, он был волен в передвижениях, да и фиксированного времени у него не было – мог раньше освободиться, а мог и позже – и его это устраивало. А тут – с места лишний раз не сойди, нужно предупреждать, если на обед или по нужде, например, уходишь. Как в тюрьме... Он, Алексей, к такому не привык. Кроме того, слишком много над тобой начальства – наставник, бригадир, мастер... И все чего-то советуют, чего-то требуют от него, иной еще и прикрикнет, будто он, Алексей, пацан какой, а не пришедший с фронта воин.
Часть 51
Заложив руки за спину, Иннокентий Борисович отошел к окну и уже стоя там, сказал Наталье:
– Я готов вас выслушать, Наташа.
– Иннокентий Борисович, я прошу вас и знаю, что вы можете это сделать – пожалуйста, отправьте Ольгу Сидорову в другую деревню, подальше отсюда. Просто работать. Она же комсомолка – обязана будет подчиниться! Везде в деревнях учителей не хватает! Прошу вас!
– Наташа, это же не так просто сделать, как вы думаете. Ну, сами посудите – надо мной же тоже начальство, и оно тоже смотрит за нашей работой. И видит, что уже два человека из Камышинок ушли в город. А в деревнях сейчас нельзя ни в коем случае терять людей. Двоих, почитай, уже нету. Если я отправлю куда-то Сидорову, начальство спросит у меня – почему единственного учителя выслал, когда в Камышинках нет учителей. И в сентябре еще неизвестно – пришлют ли нам еще одного.
Наталья подошла к нему совсем близко и встала за спиной.
– А если... я вас лично попрошу это сделать? И в ответ выйду за вас замуж?
Он повернулся к ней, взял осторожно за хрупкие девичьи плечи и сжал.
– Наташа, а зачем тебе это? Чего ты хочешь этим добиться?
– Я считаю, что подобные вражеские элементы портят всю картину нашего колхоза. А ведь он гордо носит название: «Знамя Ильича» и иногда даже выходит на передовые позиции по району.
Она опустила взгляд, а Иннокентий Борисович сказал ей:
– А я думаю, Наташа, что дело в личной неприязни к Сидоровой, верно?
Наталья снова подняла глаза, и Иннокентий Борисович увидел в них плеснувшееся возмущение.
– Я никогда не смешиваю личную жизнь и жизнь колхоза.
По ее чуть порозовевшему лицу мужчина понял, что она лжет и вздохнул.
– Наталья, знаете, я офицер, я тоже прошел фронт, войну, потерял близких людей, и офицерская честь мне дороже всего. Я не хочу рисковать ни своим положением, ни, в первую очередь терять свою офицерскую честь перед самим собой. Я очень надеюсь, что вы меня понимаете... И уважаете мои принципы хотя бы немного.
Он выглядел строгим и каким-то уже отстраненным, словно понял, что Наташа пытается всего лишь манипулировать им в своих целях.
– Наташа – он снова сжал ее хрупкие плечики – поверьте, я очень люблю вас и бесконечно уважаю. Но надеюсь, что вы все-таки сможете изменить свое отношение ко многим вещам. И в чем-то пересилите себя. Все, что с вами происходит сейчас – очень болезненно на вас отражается. В душе ведь вы совсем не такая правда?
Они стояли и молчали, и непонятно было, что у каждого из них творилось сейчас в сердце.
– Простите – наконец прошептала Наташа – я не должна была приходить...
Она вышла так быстро, что Иннокентий Борисович ничего не успел сказать ей вслед.
Наталья шла по улице и думала – что же такого, какая такая изюминка есть в этой Ольге, что она завораживает всех, кто находится с ней рядом? Ну, может, не всех, но многих. Многие сельчане попались в сети ее улыбки, умения говорить, а самое главное – умения слушать и слышать. Она заводила вроде бы простой разговор, но через несколько минут сосед или соседка, или те же дети, начинали заглядывать ей в рот, в переносном смысле этого слова, и слушать, открыв свой. Вот говорит она простые слова, а кажется, что пытается донести что-то важное и нужное до человека. И дети, – самый важный показатель – это дети... Они любят ее и по деревне быстро разошлась молва, что школьники в ней души не чают. Дети остро чувствуют неискренность, и ее, Ольгу, полюбили за то, что она вот такая – с открытой душой.
Почему в ней, в Наташе, этого нет? Ведь она тоже много чего пережила и испытала, многое прошла, много знает. Но не может она так, как Ольга, повлечь за собой – людей, или вот хотя бы, детей. Наверное, в этом Ольга и Илья как раз и похожи, и наверное, это одно из тех качеств за которое они друг друга полюбили. Но она-то, Наталья, тоже с открытой душой к ним ко всем – к своим односельчанам, к детям... Но почему-то к ней не относятся так, как к Ольге. Ну да, слушают, но не так, как ее – не прислушиваются, не заглядывают в рот... Неужели вся эта ее неприязнь к Ольге – только из зависти? Неужели она действительно завидует ей из-за всего этого? Из-за того, что ее любят многие люди и дети? А еще ее любит самый лучший мужчина на свете... Илья... Сколько слез она, Наташа, выплакала по Илье! Сколько бессонных ночей провела в мыслях о нем... Тогда, на фронте, когда ее отправили в другую часть, она пришла к ним с Алексеем попрощаться. Он крепко сжал ее тогда в объятиях – ни как девушку, а как фронтового товарища, как соратника... Она после этого не спала целую ночь, вспоминая его объятия, а еще чудилось ей, что обнял он все-таки ее как раз как женщину. Ей хотелось бы думать, что это так. И все, что она делала там, на фронте, было не только во имя Родины, а еще и во имя Ильи. Хотелось бы, чтобы он услышал о ней, узнал, понял, какая она – бесстрашная, воевала с ним наравне. Закалила характер, стала жесткой... Ей казалось, Илье должны нравиться такие девушки... Но он выбрал Ольгу, которой она, Наташа, приписывала мягкотелость, трусость даже, – могла бы тоже пойти на фронт – податливость и спокойствие. Ей казалось, Илья должен любить других – таких, как огонь, которые горят и не тухнут, несут за собой победы, свершения и знания, радеют за благополучие своей древни и страны в целом. А Ольга – она другая. Но почему-то именно эта другая и нравится Илье.
... На сессию Ольга отправилась, оставив детей на Варвару Гордеевну, Домну и остальных дочерей свекрови. Здесь уж она точно могла бы быть спокойна относительно деток, и все равно в субботу решила по возможности обязательно уезжать в Камышинки. Для этого было достаточно прийти на рынок или к дому колхозника и поспрашивать у находящихся там подвод – в какую сторону они едут. Даже если подвода ехала в село, которое находилось перед Камышинками, поехать было можно, а там пешком добраться. Она очень обрадовалась тому, что снова оказалась в компании своих подруг из соседних деревень, и в общежитии их поселили в одну комнату после умоляющих просьб. Занимались они вместе, экзамены сдавали вместе и вместе же иногда выходили прогуляться по городу.
Ольга дни считала до того момента, когда можно было уехать в деревню – так сильно скучала по своим детям. Да и те тоже, когда она уезжала, провожали ее с криками – Ванятка еще мало что понимал, а вот Верочка - та маму отпускать не хотела. Ей скоро должно было стукнуть три годика, и девочка была довольно сообразительной, смышленой, но в то же время серьезной, с каким-то недетским выражением глаз цвета ореха – в этом она пошла в маму.
Как-то раз в пятницу вечером Ольга освободилась раньше и решила попытаться на рынке или рядом с домом колхозника найти подводу для отъезда в деревню. Она собрала немного вещей и отправилась сначала к рынку. Но там уже никого не было – все разъехались, а вот рядом с домом колхозника стояло несколько подвод. К ним Ольга стала подходить и спрашивать, куда они отправляются, когда вдруг у дверей дома колхозников увидела Алексея. С ним было еще двое незнакомых Ольге мужчин, а за талию он, не стесняясь, обнимал Ирину, которая заливисто смеялась, бесстыдно прижимаясь к тому всем телом. В руках у Алексея была бутылка с мутноватым содержимым, и по его виду было понятно, что он уже порядочно выпивший. Он что-то громко рассказывал своим приятелям и то и дело прикладывался к бутылке, отпивая глоток за глотком.
Ольга постаралась сделать так, чтобы скрыться за спинами людей, сидящих на подводе, – она наконец смогла договориться с одной из них – но все же Ирина ее заметила. Алексей – нет, он был всецело поглощен своими спутниками, а вот она уставилась на Ольгу так, словно увидела привидение, и попыталась отвернуть так, чтобы и Алексей тоже отвернулся в противоположную сторону. Ольга только усмехнулась ее потугам – всеми силами также подвыпившая Ирина старалась своим присутствием скрасить Лешкину жизнь и сделать так, чтобы он забыл свою жену. Или не то чтобы забыл, а хотя бы разлюбил для начала.
Ольге же было уже все равно – она знала теперь, что больше никогда не повернется спиной к этому человеку и больше того, если он постарается подойти к ней и детям – она сделает все, чтобы у него это желание отпало раз и навсегда. Ольга даже и не предполагала, что еще ни раз в своей жизни столкнется с пока еще мужем.
... Алексей по прибытию в город, почти сразу после того, как снял комнату, отправился на завод. Ирина тогда уже нашла его, и он решил устроиться на работу ради разнообразия. Пришел на завод при параде – с медалями на груди, рассказал о своей ситуации, и понял, что расчет его верен – тут же в Камышинки отправили запрос на то, чтобы выслали в город его документы.
На заводе он проработал не так уж и долго – всего недели две. А все потому, что не нравилось ему тарабанить от звонка до звонка – и шаг в сторону не сделай. В Камышинках, будучи извозчиком, он был волен в передвижениях, да и фиксированного времени у него не было – мог раньше освободиться, а мог и позже – и его это устраивало. А тут – с места лишний раз не сойди, нужно предупреждать, если на обед или по нужде, например, уходишь. Как в тюрьме... Он, Алексей, к такому не привык. Кроме того, слишком много над тобой начальства – наставник, бригадир, мастер... И все чего-то советуют, чего-то требуют от него, иной еще и прикрикнет, будто он, Алексей, пацан какой, а не пришедший с фронта воин. Там, на фронте, все понятно было – вон враг, стреляешь в него, других и себя защищаешь, конечно, слушать надо было распоряжения командира, но то фронт, а то тут, в мирной жизни... Каждый норовит поучить, что и как ему делать, а он и сам, вообще-то, с головой.
Потому долго Алексей не продержался – уволился с криком и руганью и посоветовал мастеру и бригадиру научиться общаться со служивыми людьми. На что тот же мастер, гневно сверкая глазами и смешно топорща усы, выкрикнул:
– А чего ты своими фронтовыми заслугами у меня перед носом машешь? У иных наших ребят, помоложе тебя, их поболе будет, но так, как ты, никто не задается! Иди давай отсюда – не нужны нам такие трудяги. Еще и месяца не проработал – а гонору уже столько, словно года три на заводе отпахал!
Он тогда вернулся в комнату расстроенный, но Ирина, которая пришла с кухни и поставила на стол кастрюльку с ароматными щами, спросила:
– Ты чего такой смурной?
И Алексей обо всем рассказал ей. Тогда она, сверкая омутом своих глаз, подошла к нему, сидящему на кровати, запустила руки в его светлую шевелюру, ласково погладила и сказала томно:
– Ну, не расстраивайся, Леш! Все хорошо будеть! Ты ж у меня рукастый – везде, где хошь, можешь работу найти...
– Да мне бы что-нибудь непыльное – ответил он ей – и чтобы разные начальники над душой не стояли...
– Найдешь, найдешь – зашептала она, склоняясь к нему – а пока давай-ка, я тебя утешу...
Он резко опрокинул ее на кровать и стал жадно целовать в шею, расстегивая кофточку на груди.
После того, как все было закончено, он задумчиво курил, опершись головой о спинку кровати.
– Дура ты, Ирка! – сказал миролюбиво.
– Почему это? – она лежала на второй его свободной руке и водила пальчиком по волосатой груди, иногда прикасаясь к ней губами.
– Потому что мужика постелью взять пытаешься.
– А разве плохо тебе со мной?
– Да не плохо-то, не плохо... Да только вот... Сладкие булки всегда приедаются, потом уже пресного сухаря хочется...
– Это ты сейчас про Ольку свою? Она ж – пресный сухарь...
– Да не про нее, я вообще...
– А я, Алешенька, такой буду, чтобы не приелась тебе...
С тех пор жизнь их стремительно пошла по пути развлечений и выпивки. Алексей потихоньку таскал золото барыгам, которые давали за него неплохую цену, а потом они с Ириной гуляли по улицам и паркам, а вечером укладывались в постель под очередную бутылочку, и занимались остервенело любовью. Так остервенело, что соседи иногда стучали в стену, а старуха-соседка, которая сразу невзлюбила Ирину, обещала сообщить, куда надо, да чтобы еще и на предмет тунеядства их проверили – за это, грозилась она, и статья есть...
... – Дуня, слушай, я уже не в первый раз замечаю, что этот парнишка японческий так на тебя смотрит, когда мы к тракту приходим.
Дунька зарделась и засмущалась, что было ей совсем не свойственно, а потом сказала:
– Оля, если разрез глаз убрать – он вылитый муж мой, покойничек. Вот те крест!
– Дунь, он же японец!
– Ну и что?! Все народы триста лет назад на земле перемешались, может, у моего и вылезли эти черты...
– Ну, ты придумаешь тоже! – развеселилась Ольга и вдруг посерьезнела – погоди... А ты чего краснеешь? Он нравится тебе, что ли?
– Да я сама не знаю – Дунька уселась на чурку, служащую для колки дров – есть в нем что-то... от Витьки моего... Ворохнулось, Ольга, в сердце у меня что-то, понимаешь?
Она приложила руку к своей полной груди.
– Дунь... ну, как не крути... он враг все-таки... не позволят тебе...
– Да ты что? – подруга вытаращила на нее свои большие, немного навыкате, глаза – ты думаешь, я ниче не понимаю, что ли? Конечно, не позволят... Да я даже и не думала об этом... Мне хватает и взглядов его...
Но в следующий раз, когда они пошли к тракту и колонна подошла ближе, раскосоглазый незнакомец был на самом краю строя. Проходя мимо Дуньки, он что-то словно невзначай бросил на землю, и та увидела, что это скомканный, смятый клочок бумаги. Выразительно посмотрев на молодую женщину, которая успела передать ему хлеб, он двинулся, не останавливаясь, дальше. Клочок был серый, вообще было непонятно, где этот парнишка отыскал его. Развернув, Дунька еле смогла прочитать наскарябанные карандашом кривые буквы: «Вы очень красивая. Как вас звать? Меня Кенджи.».
– О, боже! – она показала подруге записку – смотри-ка, Ольга, он пишет, что я красивая.
Ольга внимательно прочитала записку несколько раз, а потом сказала:
– Я уверена, Дуня, что это не он писал.
– А кто же?
– Дунь, ну вряд ли он знает русский так хорошо, потому писал бы с ошибками. А тут без ошибок и буквы все верные, ну, кроме его имени, я же не знаю, как оно на самом деле правильно пишется. Писал кто-то, кто хорошо знает язык.
– Может, он сам его хорошо знает? Ну, изучил за это время.
– Да ну нет! Буквы еще да, слова там... Но чтобы писать – за такой короткий срок... Думаю, нет.
– И что же тогда делать? Ответить?
– Я не знаю. Решай сама Но будь очень осторожна.
И Дунька ответила. Немного вмяла записку ответную в мякиш горбушки хлеба, увидела, что удаляющийся паренек ее обнаружил и довольная, отправилась домой.
Так они стали обмениваться иногда посланиями. Дунька написала ему свое полное имя, а он в ответной записке, которая была чуть длиннее, чем предыдущая, написал, что она не только сама красива, но и имя у нее очень красивое.
Считая такое общение – переписку чем-то стыдным и все же не в силах вдруг отказаться от этого, Дунька осторожничала, как могла. На тракт она теперь ходила чаще, и иногда даже не брала с собой Ольгу, просто не говорила ей об этом. Тайна и неизвестность притягательны в великой степени, а потому она уже не могла отказаться от этих вот безмолвных встреч, когда только взгляды, брошенные друг на друга уже говорят о многом.
... Дунька в дворе, на скамейке, переливала козье молоко из ведра, когда услышала, как стукнула калитка. Козу, которая досталась ей по случаю и давала молоко, она считала своей самой большой на данный момент удачей. Детям молоко необходимо было, как воздух, и Ольге она иногда носила белую пахучую жидкость – для младенца Ванятки и малышки Верочки. Молоко было густое, Ольга разводила его водой, иначе у сына сразу заболевал живот.
В гости Дуня никого сегодня не ждала – Ольга с утра была в школе, а больше и прийти никто не должен был. С крикливыми, шумными соседкам она старалась большой дружбы не водить. Потому на звук открывающейся калитки она с интересом обернулась. Там стоял тот самый военный, с которым она совсем недавно поссорилась из-за того, что отдала горбушку хлеба в руки пленному.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.