24 часть
Автор Жанна Абуева
36.
- Ты что, и в самом деле в него влюблена? - Кавсарат пытливо взглянула на подругу.
Лицо Адели слегка порозовело, но голос её был твёрд, когда без малейшего колебания она сказала:
- Да. Я люблю его.
- Ты с ума сошла?! Он же бабник! У него, знаешь, сколько девчонок было!
- Знаю. Было, да сплыло. Меня не интересует то, что было раньше, - отрезала девушка.
- Да он же несерьёзный, и вообще… двоечник! – Голос Кавсарат звенел от негодования.
- А что, влюбляются только в пятёрочников, да? А я этого и не знала! – насмешливо ответила Аделя. – Вот уж не думала, что любовь выбирает лишь отличников!
- Да ладно тебе иронизировать, ты прекрасно понимаешь, о чём я! Он несерьёзный, вот и всё!
- А мне как раз это и нравится, если хочешь знать! Серьёзный – это же так скучно!
- А по-моему, тебе просто приятно, что он в тебя влюблён…
- Конечно, приятно! Я этого и не скрываю! Было бы гораздо хуже, если бы я была в него влюблена, а он меня бы не чувствовал… А так мы оба испытываем одно и то же!
- Ты, может, и замуж за него пойдёшь? – спросила подозрительно Кавсарат.
- Может, и пойду! Если позовёт…
- Аделька, ты и в самом деле чокнулась! Хочешь сказать, что родители отдали бы тебя за него?
- Если я решу, то родители мой выбор уважат, можешь даже не сомневаться в этом!
- Ну, ты даёшь!
* * *
Действительно, Аделя была из тех девушек, кого больше привлекали «плохишы», а не «скромные мальчики из порядочных семей», как любила говорить её бабушка Фатима.
Родители Гульнары уже давно смирились с её браком, и со временем даже полюбили Латипа, которого его тёща с гордостью называла не иначе, как «наш Абдулатип».
Сам он тоже не поминал старое, а относился к родителям супруги с уважительной чуткостью и предупредительностью, отчего Фатима, позабыв о том, что когда-то отлучила дочь от приданого, говорила мужу:
- Нет, всё-таки мы хорошо сделали, что не стали противиться их браку!
Внучку она обожала и не переставала её воспитывать и наставлять.
- Смотри, никому не доверяй! Сейчас молоые люди уже не те, что были раньше. Воспользуются доверчивостью девушки - и поминай, как звали!
- Возможно, бабуля! – говорила Аделя. – Но только я думаю, что не все такие!
- Ты ещё слишком молода, и потому не разбираешься в этих вопросах. Вон, вчера по телевизору показывали фильм… - начала Фатима.
- Бабулечка, извини, я опаздываю! – Чмокнув её в щеку, Аделя убегала в институт, где уже изнывал от нетерпения Арсен, а Фатима, с любовью глядя в окно на её удаляющуюся фигурку, продолжала ворчать беззлобно:
- Что за молодёжь! Не хотят ничего слушать!
В свою очередь Аделя, приближаясь к учебному корпусу, думала о том, как хороша жизнь, и как красива весной Махачкала, и как чудесно любить и быть любимой.
Часть III.
(1980-1985)
Перед закатом
1.
Страна Советов пребывала в покое, который мог бы показаться безмятежным, если бы не подспудное недовольство людей, клокотавшее где-то глубоко внутри и выплескивавшееся главным образом в виде политических анекдотов и передаваемых из уст в уста скудных клочков информации, касавшейся «небожителей» из ЦК. Говорили, что Брежнев вконец одряхлел и что государством фактически правит Суслов, малоприметный и неулыбчивый человек, прозванный «серым кардиналом» и не пользовавшийся симпатией у народа. Всесильный КГБ, понятное дело, тоже никак не мог пользоваться народной любовью, но люди, хотя не любили, а всё же справедливо воздавали должное этой организации, признавая, что в процессе стремительно набирающего силу мздоимства в верхах КГБ фактически оставался единственным органом, к которому щупальца коррупции никак не могли подобраться.
Рассказывали о безобразиях, творимых советскими царьками и князьками на самом верху социалистической пирамиды, и, принимавшие всё на веру люди лелеяли надежду, что на место Брежнева с его старческой страстью к наградам и лобзаньям придёт кто-то другой и что этот другой, конечно же, сумеет навести в стране порядок, непременно наказав нерадивых деятелей.
Время шло, и апатия, охватившая людей, всё больше укоренялась в их душах, а Брежнев, казалось, будет жить вечно. По-прежнему царила в стране усредниловка и не приветствовалось инакомыслие, по-прежнему в дни выборов в Советы с самого утра на участках звучала бравурная музыка, а законопослушные граждане спешили выполнить свой гражданский долг, отдавая свои голоса и не особенно задумываясь, а надо ли это вообще делать, потому как делать это было положено.
Всё было в стране привычно, и рутинно, и монотонно, до тех самых пор, пока не выстрелило вдруг практически чуждое для советского уха слово «Афганистан», куда СССР неожиданно ввёл «ограниченный контингент» своих войск и что мгновенно стало главной темой всех мировых средств массовой информации.
Официальной причиной ввода стало оказание поддержки правящему режиму Афганистана, а неофициальной и передаваемой из уст в уста была цель не допустить размещения американских баз на границе с Советским Союзом.
Юные новобранцы спешно проходили военную подготовку и тайком от родителей отправлялись в афганскую «командировку», откуда потом доставлялись на родину в лучшем случае изувеченными, а в худшем – в цинковых гробах. Афганистан стал для советских матерей кошмаром, а мировая пресса подняла шум, злорадно обвиняя СССР в наглой интервенции. Афганская тема вновь болезненно напомнила людям о войне, но если война сорок первого года была отечественной, где люди защищали собственную землю, то здесь, почти лишённые информации, они плохо понимали и цели этой войны, и то, почему их сыновья должны проливать свою кровь на чужой земле против каких-то чуждых им талибов.
Почти одновременно с афганской зазвучала в стране и другая тема, представленная на телеэкранах итальянской компанией «РАИ» и потрясшая всех без исключения советских людей. То был «Спрут», телевизионный сериал, поведавший миру об ужасах, творимых итальянской мафией, и советские граждане, шокированные увиденным, ежевечернее приникали к экранам своих телевизоров, дивясь и поражаясь грозному сюжету и воспринимая его не иначе как фантастику. Мужественный и благородный комиссар Каттани мгновенно стал идеалом мужчины, пусть даже всё происходившее на экране и было для советских людей абсолютно нереальным.
Да и Афган поначалу тоже казался нереальным, но когда тут и там стали появляться слухи о молодых людях на костылях и с потухшим взглядом мрачных и неулыбчивых глаз, то общество замерло в неведении и в нерешительности, не зная, что надо предпринять и как обосновать своё упорное нежелание воевать на чужой и неведомой стороне.
Тогда-то и пошёл по стране ропот, усиленно подпитываемый голосами западных радиостанций и газет. Тогда-то и стала создаваться в стране ситуация, которая многими ассоциировалась с «предреволюционной».
Афганистан, наряду с полупустыми прилавками магазинов, стал миной замедленного действия, многократно усилившей растущее недовольство советских граждан своими коммунистическими вождями.
2.
Айша, глядя с любовью на внучку, которой через несколько месяцев предстояло стать матерью, и которая собиралась сделать её прабабкой, прошептала чуть слышно «Иншаллах!», привычно возлагая окончательное решение вопроса на Всевышнего.
Днём Марьяша с мужем приехали в Буйнакск, и Султан, пробыв здесь пару часов, вернулся обратно в Махачкалу, где его ждали дела.
- Смотрите, берегите как следует мою половинку! – наказал он, прощаясь. – Я не могу разбрасываться жёнами, тем более что она у меня единственная!
- Ладно-ладно, уговорил, уж как-нибудь позаботимся о ней без тебя! – отвечала ему шутливо Фарида, с которой у Султана с первого же дня сложились сердечные отношения.
Проводив мужа до ворот, Марьяша вернулась в дом и уселась подле бабушки, чувствуя себя вполне счастливой, даже невзирая на порой накатывавшую на неё волнами тошноту.
Айша пытливо посмотрела на внучку, стараясь по её виду определить, насколько та счастлива в браке, и, не отыскав в её глазах следов горечи или грусти, отметила про себя, что замужество придало Марьяше ещё больше привлекательности, округлив и подрумянив её щечки и усилив блеск в глазах. Она подкоротила свои волнистые волосы, и они красиво облегали её нежное лицо, на котором застыло сейчас выражение покоя и умиротворения.
Марьяша действительно чувствовала себя счастливой. Затаив дыхание, она прислушивалась к себе, не уставая поражаться таинству зародившейся внутри неё жизни, и уже страстно любила это существо, которое жило в ней и появления которого она с нетерпением ожидала.
Она позабыла о злости, сопровождавшей первые месяцы её беременности, когда токсикоз выворачивал её наизнанку при одном только виде еды, не говоря уже о запахе и вкусе, и когда она лежала обессилевшая и безразличная ко всему, и обида накатывала на неё, заставляя злиться на крошечную каплю зарождавшейся в ней жизни.
Пребывая в твёрдой уверенности, что родится сын, она всё же перебирала в уме женские имена, примеряя их к будущему ребёнку, а о мужских именах не думала вовсе, полагаясь в этом вопросе на мужа. Как он решит, так и будет.
Вчера утром ей захотелось увидеть Айшу, и она попросила Султана отвезти её к бабушке. Нигде Марьяше не было так хорошо, как в Буйнакске, где всё дышало провинциальным покоем, где воздух был до пронзительности чист, а вода так вкусна, что напиться ею было просто невозможно.
В Махачкале было море, а в Буйнакске было всё остальное, что нужно душе, и Марьяше нередко приходило в голову, что если бы Султан захотел здесь работать, то она с удовольствием перебралась бы сюда жить.
Вечером, вволю наговорившись с родными, она примостилась возле бабушки и произнесла сонным голосом:
- Что-то так блинчиков захотелось!
Сказав так, она тут же погрузилась в глубокий сон.
Ранним утром следующего дня Айша подошла к спящей внучке и, ласково потрепав её по щеке, произнесла негромко:
- Вставай, моя родная!
Марьяша открыла глаза и увидела склонившуюся над ней Айшу.
- Что, дадэй? Что случилось?
- Ничего не случилось, слава Аллаху, просто подымайся и идём со мной!
В тиши спящего дома ничего не понимавшая Марьяша последовала прямо в пижаме в летнюю кухню, где Айша усадила её за стол и поставила перед ней блюдо с возвышавшимися на нём горой аппетитными блинчиками, добавив к ним пиалу, наполненную густой свежей сметаной, а также вазочку с вишнёвым вареньем.
- Ешь! – сказала Марьяше бабушка. – Пока никто не встал, поешь, сколько хочешь… а то потом только понюхать и останется!
- Дадэй! – воскликнула Марьяша. – Это ты специально для меня напекла?
- Ну конечно! Ты ведь сказала вчера вечером, что хочешь блинчиков!
- Да? – удивилась девушка. – А я и забыла даже! Бедная, во сколько же тебе пришлось встать, чтобы наготовить всю эту гору?!
- Какая тебе разница? Ешь вволю, и за себя и за малыша, пока глаза не насытятся!
Марьяша поднялась со стула и крепко обняла Айшу.
- Ты самая лучшая в мире бабушка! – с чувством произнесла она.
3.
Девочка родилась прелестной и вполне здоровой, с унаследованными от отца зеленовато-карими глазами и тёмными, как у матери, волосами.
Марьяша часами готова была любоваться ею, внимательно разглядывая бровки, и носик, и ушки, и пальчики, и умиляясь тому, как она смешно зевает, или морщит нос, или обиженно кривит губы, либо, напротив, улыбается чему-то своему, неведомому даже её матери.
- Это с ней ангелы разговаривают! – пояснила Айша, впервые после многих лет приехавшая по такому случаю в Махачкалу.
Взяв малютку на руки, она стала нашёптывать ей на ушко слова молитв, и та будто слыша и понимая их, тихонько лежала, посапывая, на руках у своей прабабушки.
Счастливая Малика суетилась вокруг ребёнка, а Юсуп с Мажидом, гордые новыми званиями деда и дяди, то и дело подходили к двери и смотрели, как женщины хлопочут, пеленая и снова распеленывая новорожденную.
- Не станем нарушать наших древних лакских обычаев, - сказал полушутливо Омар Сиражутдинович, - и, так и быть, оставим их у вас на сорок дней! Но, учтите, ни днём больше!
Он помолчал и добавил:
- Конечно, будь это внук, я бы ни за что не оставил его у вас, даже несмотря на обычай!
Малика с трудом уговорила мать побыть у неё пару дней, и сейчас, когда собрались вместе самые дорогие её сердцу люди – мать Айша, дети Марьяша и Мажидик, муж Юсуп и, наконец, это крохотное и пока ещё безымянное существо, в котором течёт и её, Маликина, кровь, - сердце её было переполнено счастьем и радостью, и дом её тоже был ими наполнен.
А ещё Малику переполняло ощущение единения и безмятежного покоя, когда она сидела возле своей матери и вполголоса, чтобы не разбудить уснувших домочадцев, вела с нею неторопливый разговор о том, что её в жизни волновало и что радовало.
Дом был погружен в тишину, неподалёку мирно плескалось ночное море, а звёзды, свесившись с неба, точно кумушки, схватывали обрывки их беседы, чтобы, перемигнувшись, донести их потом до других звёзд.
Посреди разговора Малике вдруг пришла в голову мысль, которой она тут же поделилась с матерью.
- Смотри, мам, как интересно получается! У твоей матери первой родилась ты, у тебя первой родилась я, а у меня тоже сначала родилась Марьяша, и вот теперь у неё тоже первая – девочка… Что-то в этом есть, тебе не кажется? Как будто что-то передаётся из поколения в поколение…
- Знаешь, доченька, и я об этом подумала, когда сообщили, что у Марьяши родилась дочка, - медленно произнесла Айша. – Должно быть, Всевышний назначил нам появляться на свет первыми, для того, чтобы… ну, чтобы женщины нашего рода собою начинали последующие потомства… я, конечно, не очень грамотно всё излагаю… но ты права, в этом что-то есть, и нам не дано знать, почему Аллах решил так, а не иначе!
- Да, но… женщины нашего рода выходят замуж, меняют фамилию и рожают детей для других тухумов! – улыбаясь, сказала Малика.
- Это так, дочка! Так было и так будет. Вот только… всех нас связывает между собою наша кровь… которая передаётся от матери к дочери, а от дочери к её дочери и так далее. А кровь, уж поверь, очень много значит! Она передаётся из поколения в поколение, она звучит неведомыми голосами и зовёт в невидимые дали… вперёд, в будущее, или назад, в прошлое, но зовёт так настойчиво, что ты просто не можешь не откликнуться и не пойти за нею! Ты, хотя и стала бабушкой, сама ещё молода, и, возможно, ещё не чувствуешь и не слышишь голоса крови, хотя он есть в тебе, так же, как в каждом из нас… но в один прекрасный день ты вдруг ощутишь, что прошлые века придвинулись к тебе вплотную, и ты услышишь, как твои далёкие предки говорят тебе что-то очень важное, и ты не смеешь их ослушаться, потому что они так мудры в своей вековечности…
Айша умолкла, задумчиво перебирая янтарные чётки своими старыми пальцами, а Малика, завороженная материнскими словами, тоже притихла, и обе хранили молчание до тех пор, пока не раздался в ночной тишине похожий на мяуканье плач новорожденной.
* * *
На следующий день пришла Хадя и, поздравив подругу с рождением ребёнка, сообщила, что дала согласие Кариму выйти за него замуж. Она выглядела ещё более похудевшей, но интонация голоса при этом была вполне оживлённой, и Марьяша почти поверила, что эта оживлённость не напускная.
В свою очередь она горячо поздравила подругу, искренне за неё радуясь. О Толике они уже давно не говорили, однако она по-прежнему переживала по поводу той памятной ситуации на пляже и всё спрашивала себя, правильно ли сделала, рассказав о ней Хаде.
Осторожно взяв малышку на руки, Хадя прижала её к груди и дрогнувшим голосом сказала:
- Как я хочу такую же!
- Вот и будет у тебя такая же! – воскликнула Марьяша и, всё ещё находясь под впечатлением новости, горячо добавила:
- Господи, как же я рада за тебя!
После паузы посерьёзневшая Хадя произнесла в задумчивости:
- Знаешь, и я рада. По крайней мере, я знаю, что он меня любит и… не предаст… как некоторые…
В глазах девушки при этих словах застыла такая боль, что потрясённая Марьяша искала и не находила слов, которые могли бы хоть немного её утишить.
Ей стало совестно, что она, уйдя с головой в свою новую семейную жизнь, оставила верную и самую близкую подругу один на один с её разбитым сердцем. Несмотря на душевную близость, в их взаимоотношениях напрочь отсутствовали сентиментальность и внешнее проявление ласки, однако сейчас, поддавшись порыву, Марьяша горячо обняла подругу и сказала взволнованно:
- Прости меня, пожалуйста!
- За что? – с едва заметной отстранённостью произнесла Хадя, и Марьяша поняла, что она знает, отчего подруга извиняется перед нею.
Хадижа ей рассказала, как однажды они с Каримом встретились возле университета, и он попросил разрешения проводить её домой, и они всё шли и шли, и рассказывали друг другу о себе и о своей жизни, и он поведал ей о своей несостоявшейся и очень короткой семейной жизни, в которой напрочь отсутствовала любовь, а она поведала ему о своей несбывшейся любви, которая в её мечтах должна была непременно закончиться браком, и так они открылись друг перед другом, и эта прогулка их так сблизила, что когда Карим попросил её стать его женой, то она почему-то сразу же согласилась.
- И представляешь, что он сказал моим родителям? «Она меня за муки полюбила, а я её за состраданье к ним»…
После Хадиного ухода Марьяша ещё долго пребывала под впечатлением её рассказа, и, много раз мысленно пожелав подруге счастья, уже видела будущую неразрывную связь между их семьями и детьми.
4.
Через полуоткрытую дверь своей комнаты Зарема видела, как гости прощались и уходили, оживлённые и весьма довольные положительным исходом беседы. И мама тоже выглядела довольной и оживлённой, и лицо её светилось удовлетворением, украшенное не тронутыми временем ямочками на её румяных щеках.
- Зарема! Иди сюда, теперь уже можно! – позвала дочку Разия-ханум, когда Саидбек, перекинувшись с ней несколькими фразами и взяв со столика газеты, удалился с ними к себе в спальню.
- Сядь, дочка, хочу сказать тебе кое-что!
Зарема послушно села и выжидательно взглянула на мать своими большими голубыми глазами.
- Послушай, что я тебе скажу, - слегка волнуясь, начала Разия-ханум. – Ты уже достаточно выросла, чтобы понимать, что в жизни каждой девушки наступает тот момент, когда она становится сначала невестой, затем женой, а потом и матерью. И чем раньше наступит этот момент, тем лучше для девушки, потому что… ну, потому что так лучше! Просто потом начинаются всякие капризы, мол, это не то, а этот не такой, и поэтому лучше уж выйти рано, чем поздно!
Зарема, не произнося ни слова, по-прежнему не сводила с матери глаз.
- Так вот… это первое, что я хотела тебе сказать. А второе – в вопросах брака лучше родителей никто тебе не подскажет! Лучший совет идёт от матери, потому что… потому что она сердцем чувствует, что для её ребёнка хорошо, а что – нет. И поэтому мы с твоим отцом решили, что надо отдать тебя замуж… пока мы есть и пока мы можем тебе помочь! Ведь мы оба уже не молоды, мало ли что может случиться с нами в любой момент… астафируллах, астафируллах!
Разия-ханум и сама испугалась своих последних слов, хотя понимала, что это действительно так. Всё же, подумала она глубокомысленно, жениться, конечно, лучше раньше… а вот умирать – как можно позднее. Что бы там ни говорили о лучшем мире, а этот всё же предпочтительнее! И она, на минуту отвлекшись, спохватилась и продолжила, не дав Зареме и рта раскрыть:
- Так вот… на чём я остановилась… ну, значит, мы с папой решили отдать тебя за хорошего парня!
При этих словах Зарема вздрогнула.
- Не пугайся, доченька, ничего тут страшного нет! Семья очень хорошая, достаточно известная и… зажиточная, парень, говорят, тоже хороший, университет в Москве заканчивает… так что летом, иншаллах, и сыграем твою свадьбу!
- Но… мама…
- Никаких но!
- Мне надо учиться и…
- И будешь учишься, а как же иначе? Одно другому не мешает! – авторитетно сказала Разия-ханум.
- Но…
- Всё, милая, этот вопрос решён! Я очень рада, что ты попадёшь в хорошую семью! Ты у меня девочка смышлёная и послушная, ну, и, в конце концов, не для того я в тебя столько сил вкладывала, чтобы ты противилась моему решению… тем более, что это для твоего же собственного блага! Всё, всё, разговор окончен, - прибавила она поспешно, заметив, что дочь расстроилась.
* * *
Она уже давно всё знала. Знала, кто её настоящие родители и почему они отдали её. Разия-ханум сама сказала ей об этом. В другой раз она, конечно, не стала бы этого делать, но тут была вынуждена, загнанная в тупик, когда упрекнула однажды Зарему:
- Я тебя не узнаю! Ты в последнее время мне никогда ничего не рассказываешь!
- Да? А ты мне всё рассказываешь? – произнесла с сарказмом девочка.
- Конечно, всё. Я никогда от тебя ничего не скрываю!
- И никогда не обманываешь?
- Никогда!
- Поклянись Аллахом!
- Клянусь!
- Ну, тогда скажи мне честно, я твоя дочка или нет?
Бедная Разия снова почувствовала, что земля уходит у неё из-под ног. Растерявшись, она молчала, в то время как дочь требовательно повторила:
- Ты поклялась Аллахом! Говори мне правду!
- Хорошо, дочка, - медленно произнесла Разия-ханум. – Видит Бог, я этого не хотела, но приходится… благодаря непорядочным людям! Тебя… действительно… родила другая женщина…
Лицо Заремы при этих словах побледнело, и вся она напряглась и будто окаменела, однако Разия-ханум, боявшаяся смотреть на девочку, не видела этого, а, уткнувшись взглядом в пол, продолжала через силу:
- Я… мне не дано было рожать детей, и это было самой моей большой болью! Я так хотела ребёнка, что чувствовала себя самой несчастной на земле, не имея его… И Бог послал мне тебя!
- Значит, выходит, что… что я вам действительно чужая! – Дрожащий голос девочки сорвался на крик, который тут же был перебит возгласом Разии:
- Нет! Нет, моя радость, не думай так! Ты нам никакая не чужая… У нас с тобою одна кровь, потому что ты… дочка моей сестры, а значит, приходишься мне родной племянницей! Так что, как видишь, мы с тобой совсем не чужие!
С большим трудом Зарема пыталась сосредоточиться на услышанном, но это ей плохо удавалось, и в голове её лишь билось молоточками: «Неродная… неродная…»
Мать что-то ещё говорила, но девочка её почти не слышала, и все последующие дни ходила с потерянным видом и уклонялась от бесед. Спустя несколько дней она вдруг спросила:
- Если я вам с папой не родная дочь, то, значит, и Фарида мне никакая не сестра, и её дети мне никто, так получается?!
- Послушай, дочка, - не вытерпела Разия-ханум. – Ну, сколько можно говорить об этом, а? Не терзай мою и свою душу, умоляю тебя! В конце концов, я взяла тебя из сельского дома, и растила, как принцессу, и люблю тебя больше жизни! Ты ни в чём не нуждаешься, у тебя есть всё и даже больше, и… В чём я виновата?! Скажи, в чём?
При этих словах из глаз Разии-ханум хлынули слёзы, и она, опустившись на стул, закрыла лицо ладонями.
Зарема стояла, как вкопанная, не делая попытки подойти к матери, но затем будто какая-то сила подтолкнула её вперёд, и уже через мгновение она, обвив материнскую шею руками, тоже горько рыдала вместе с Разией, и постепенно горечь отступала, сменившись безграничной благодарностью к этой женщине, от которой она получила столько любви и нежности.
* * *
Спорить с матерью не представлялось возможным. Если она что-то решила, ничто уже не могло заставить её свернуть с намеченного пути. И даже тот факт, что сердце её дочери вот уже год как тайно волновалось при виде Башира Гусейханова, вернувшегося из армии старшего брата её закадычной подружки Фатимы, вряд ли повлиял бы на решение Разии-ханум отдать Зарему в семью, её по всем статьям устраивавшую.
А семья Саламовых как раз-то её и устраивала, поскольку там было всё, чего она так страстно желала для своей Заремочки: был статус, были деньги, и было происхождение, а, следовательно, вопрос можно было считать решённым.
5.
Катя перед собою коляску с Умкой, Марьяша обогнула улицу Маркова и, привычно поприветстсвовав с детства обожаемых атлантов, спустилась к Приморскому бульвару.
Как и всегда в это время, бульвар был полон людей, неторопливо прогуливавшихся по аллеям, тогда как скамейки были в основном заняты сражающимимся в шахматы пенсионерами да парочками, мечтающими обняться, но традиционно держащими на людях определённую меж собою дистанцию.
Одна из таких парочек Марьяше показалась знакомой, точнее, даже не вся парочка, а мужская её часть. Приглядевшись, она узнала Арсена, который сидел на скамейке рядом с какой-то девушкой и увлечённо ей что-то говорил. «Ох, Арсенка, любишь ты девчонок!» - насмешливо подумала Марьяша и решила свернуть на соседнюю аллею, чтобы не смущать парня. В этот момент Арсен заметил сестру и, хотя явно смутившись, встал и двинулся ей навстречу.
- Привет! – ещё издали сказал он.
- Привет! – ответила Марьяша, улыбаясь брату.
Хоть и двоюродные, все они были очень близки между собою, и близость эта уходила корнями в раннее детстсво, согретое любовью и заботой Ансара и Айши.
Теперь Арсен был студентом и жил вместе с братом у Юсупа и Малики в Марьяшиной комнате, освободившейся после её свадьбы.
Шамиль учился на последнем курсе и работал сейчас над дипломным проектом, проводя большую часть времени в Буйнакске, ну, а Арсен отправлялся домой по субботам, хотя в последнее время и отлынивал явно от поездок, поскольку теперь в его жизни была Аделя, и он не собирался упускать шанса лишний раз увидеться с ней.
- Отдыхаем? – весело поинтересовалась Марьяша.
Арсен бросил на неё короткий взгляд, а затем, потупившись, произнёс отрывисто:
- Это совсем не то, что ты подумала… это другое!
Что-то в его поведении подсказало Марьяше, что брат не шутит.
- Ну-у-у… очень хорошо! – только и нашла, что ответить Марьяша.
- Ты… не говори никому… ладно? - сказал Арсен.
- Обещаю, что буду молчать, как партизан! – торжественно проговорила Марьяша и бросила украдкой взгляд в сторону сидевшей вполоборота девушки.
Арсен ласково потрепал Умкину щечку и, бросив короткое «Пока!», вернулся к девушке, уже выказывавшей признаки нетерпения.
Марьяша повернула коляску к боковой аллее и углубилась в парк, размышляя о том, насколько серьёзно это всё может быть у Арсена и почему он скрывал свои отношения с этой девушкой от неё, Марьяши, с которой всегда и всем делился.
* * *
Разговор, прервавшийся с появлением Марьяши, носил характер достаточно серьёзный, ибо касался ни больше и ни меньше, как будущего молодых людей. Будущего, разумеется, совместного, потому как об ином, по их обоюдному разумению, не могло быть и речи.
Загвоздка была в крайней их молодости. Обоим было по семнадцать, о браке вопрос не стоял, а встречаться открыто они тоже не могли, учитывая общественное мнение и суровый нрав Аделиной мамы-директора.
Впереди были несколько лет учёбы и ещё армия, и выходило, таким образом, что Аделе предстоит ждать не менее пяти лет.
- Хорошо моему брату, у него зрение плохое, в армию с таким не берут! – воскликнул Арсен с досадой.
- Ну и радуйся! – отвечала Аделя. – Плохо тебе, что зрение хорошее?
- Конечно, неплохо… с одной стороны… а с другой, вдруг ты замуж выскочишь, пока я в армии буду!
- Конечно, выскочу! Можешь даже в этом не сомневаться! – поддразнила девушка, но, увидев, как омрачилось лицо Арсена, тотчас же добавила поспешно:
- Да пошутила я!
- Ну и шуточки у тебя дурацкие! – взорвался Арсен.
- Хочешь сказать, что я дура?! – возмутилась Аделя.
- Не дура, но… дурацкие! Вот только попробуй!
- А что ты сделаешь?
- Что сделаю? Убью… и тебя и твоего придурка жениха!
- Ну, и сядешь в тюрьму!
- И сяду! И ничуть не пожалею!
Настроение у обоих было испорчено, и даже гучто розовеющий предвечерний закат не увлёк их своей красотою.
Аделя резко поднялась и сказав: «Мне пора!», быстро пошла, не оглядываясь, вдоль парковой аллеи. Арсен хмуро посмотрел ей вслед, а потом встал и тоже направился к выходу.
Завтра они встретятся в институте, как ни в чём не бывало, но сегодня вечер для обоих был омрачён.
6.
Даниялов умирал. Он лежал на своей кровати, раздираемый болью, и молил Бога, о котором давно не вспоминал, поскорее забрать его отсюда, чтобы избавить, наконец, от этой невыносимой боли, безжалостно накатывающей на него волнами и терзающей его измученное тело.
В перерывах между приступами боли он думал о жизни, и о смерти, и обо всём, что им сопутствовало.
Когда-то мальчонкой он выучил наизусть священный Коран вместе со всеми молитвами, и исполнял все обряды, и постился, пока не стал комсомольцем. С той поры он перестал молиться, хотя юный пытливый ум был ещё занят мыслями о Боге, о рае и аде, о временности и бренности земного бытия и вечном блаженстве на небесах. Постепенно эти его мысли уступили место другим, материальным и насущным, и жгучая обида на несправедливость жизни, связанная с невыразимыми муками голода, отсутствием домашнего тепла и слишком уж явным социальным неравенством, обозлили мальчика так, что однажды, услышав, как обеспеченная родня пространно рассуждает о предопределённости судьбы, он не выдержал и воскликнул горячо:
- Почему, если мой отец был искренне верующим мусульманином, трудолюбивым, честным и добрым, если исполнял все религиозные предписания, и не пил, и не курил, почему он так рано умер, а мы остались голодными сиротами, а вот другие, которые не молятся, и пьют, и предаются пороку, живут себе припеваючи?!
От такого вопроса взрослые опешили, и в наступившей паузе Муртазали, старший брат отца, в сердцах обозвал его мунафиком.
Прожив жизнь длиной в семьдесят два года, он видел хорошее и плохое, благородное и гнусное, справедливое и несправедливое. Поднимаясь вместе со страной, которая его вырастила и вывела в люди, он пережил все этапы становления державы, от коллективизации и индустриализации до Великой Отечественной войны и последующего за нею восстановления народного хозяйства.
Великие цели стояли перед его поколением, а за ними шли и великие свершения, достаточно сравнить, какой страна была в начале века, и какой она стала теперь. Ну, а за свершениями, разумеется, стояли люди, жертвовавшие своим сегодняшним днём ради дня завтрашнего, который должен был наступить для их детей, и внуков, и правнуков. Завтра будет совсем другим, мирным и безоблачным, говорили они себе, теша себя этой мыслью, которая помогала им жить, преодолевая трудности.
Сегодня, слава Богу, страна живёт в мире, думал Даниялов, отчаянно пытаясь отогнать позитивными мыслями всё нараставшую боль. Но отчего же дефицит? Вот уже тридцать шесть лет страна живёт без войны, хозяйство её давным-давно восстановлено, люди трудятся, а достатка как не было, так и нет.
Он хорошо помнит времена, когда пришлось в стране вводить карточную систему, и продукты выдавались людям в ограниченных количествах, и он, председатель Совнаркома, узнав от жены, что с прошлого месяца в доме ещё осталось сливочное масло, распорядился не давать его семье очередной месячный паёк, искренне полагая, что поступает, как должно.
Да, есть народ, и есть люди… Народ – это монолит, это победа, это сила. А люди… что ж, люди все разные, слабые и сильные, порочные и честные, благородные и подленькие. И нигде, пожалуй, это не ощущается так ясно, как во власти. Именно там и проявляются все те человеческие качества, которые в другое время и в другом месте, возможно, лежали бы себе подспудно на самом дне души.
Лично он в своей жизни увидел от людей всё, что можно было увидеть, и удивить его они уже не могли бы ничем.
Даниялов лежал на своей кровати и ждал, когда смерть придёт и заберёт его с собою. Заберёт куда? Неужто жизнь так и завершается в земле, и дальше этого нет н и ч е г о ? К нему вдруг вернулись все те вопросы, которыми он задавался в детстве, вопросы бессмертия души, и рая и ада, и Судного дня, и ангелов на обоих плечах, скрупулёзно ведущих записи всех человеческих деяний…
Он думал о Боге, которому в детстве молился и который, конечно же, может быть только один.
Мысли его вновь обратились к жизни. Все его «сотоварищи» его бросили. Хотя, правда, услышав, что он умирает, они собрались и пришли в его дом с приличествующими случаю выражениями на своих лицах. Они стояли за дверью его комнаты и ждали позволения зайти, но он им этого не позволил. Пусть остаются там, за дверями его жизни. Было время, когда он ждал их прихода и их звонков, а теперь, когда он готовится к своему последнему часу, ему не до них. Пусть себе живут, как могут, как привыкли, как это повелось во власти. Пусть продолжают приспосабливаться, и предавать, и метаться от одних к другим… он не может осуждать их за это, потому что и самому ему порой приходилось приспосабливаться.
А теперь он далёк от всего, что связывает его с властью, и дух его свободен, невзирая на боль. Он готов встретить свою смерть, и если ему нужно будет отчитываться где-то т а м за прожитую жизнь, он сделает и это.
Ночное небо смотрело в его окно немигающей чернотой, и лишь одна-единственная звёздочка тускло мерцала перед его начинающим туманиться взором, будто приглашая присоединиться к ней. Сквозь обволакивающую дрёму он чувствовал, как руки жены подоткнули его одеяло, но у него не оставалось уже сил сказать ей что-то или улыбнуться.
Вспыхнувший внезапно перед глазами яркий свет залил собою сотни заснеженных горных вершин, которые ему не раз приходилось преодолевать за свою долгую и нелёгкую жизнь, и на одной из них он увидел вдруг своего деда Хапиза, которого помнил совсем слепым и который, к его удивлению, смотрел сейчас на него совершенно зрячими глазами и улыбался, призывно махая ему рукой.
- Я иду! – крикнул во сне Абдурахман и, сделав рывок, вдруг полетел к вершине горы, и оказавшись на ней, он взглянул вниз и увидел громадные цепи гор, таких величавых, что у него захватило дух, и море за ними, которое вообще-то было никаким не морем, а огромным озером, и он почувствовал, что сливается с этими горами, и с этим чудесным озером-морем, и ему стало так легко, как никогда прежде, и вот уже боль перестала терзать его тело, отпустив его, наконец, совсем.
7.
Период скучной и унылой стабильности затянулся в стране так, что люди, страстно желая хоть каких-нибудь перемен, уже и не думали скрывать своего нетерпения. Брежнев откровенно всем надоел своей монументальной неповоротливостью, и своей невнятной шамкающей речью, и своими бесконечными и монотонными читками по бумажке даже предваряющих приветствий, и некоторые из смельчаков уже вполне откровенно выражали своё стремление к переменам, а какой-то автор с фамилией, кажется, Минкин, осмелел настолько, что начал текст своего фельетона словами: «Кажется, он никогда не умрёт!», и хотя имя не называлось, все прекрасно понимали, о ком идёт речь в этом самом фельетоне.
Вместе с генсеком одряхлела и система, и пусть Союз по-прежнему был великой державой, что-то внутри его уже вовсю кровоточило, и отмирали навсегда какие-то живые клетки, которые некогда создали этот мощный и могучий организм, ну, а самое главное заключалось в том, что люди не хотели уже верить своей партии. Слишком уж много было в ней предательства, и слишком велика стала пропасть между коммунистами от народа и коммунистами от власти. Одно десятилетие сменялось другим, а пресловутое светлое будущее всё никак не наступало, и теперь, если люди чего-то и ждали, то одних только перемен, могущих возродить их дух и создать для них, наконец, достойные условия жизни, подобно тем, в каких жил весь остальной цивилизованный мир.
Народ устал от повального дефицита, и от цензуры, и от уравниловки, и уже всё больше людей устремляли свои взоры на Запад, где им чудился рай на земле и где их мозги ценились дороже, чем на родине.
«Диссидентство» осуждалось, приравниваясь к измене Родине, но Родина, точно упрямый и неповоротливый бык, всё никак не хотела расцветить жизнь своих детей более яркими и сочными красками.
* * *
Брежнев умер ноябрьским вечером одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года, когда страна готовилась праздновать День советской милиции. Смерть генсека держалась в строжайшей тайне от народа ровно столько времени, сколько было необходимо для срочного созыва Пленума ЦК КПСС, где предстояло выбрать нового руководителя страны. Наконец, народу было объявлено, что генсеком стал Андропов, член Политбюро, работавший прежде председателем всесильного КГБ.
Про Андропова говорили, что он очень умный, очень грамотный и очень жёсткий, в чём люди вполне смогли убедиться сами, когда в разгар рабочего дня в кинотеатрах и магазинах страны стали производиться своего рода облавы, выявлявшие «уклонистов», «сачкистов» и прочих прогульщиков, которым полагалось вообще-то находиться в такое время на своих рабочих местах.
Советские города и сёла запестрели новыми лозунгами типа «Разгильдяйству – нет!» и «Подтянитесь, товарищи!», а на местах стали проводиться многочисленных собрания, на которых люди призывали друг друга укрепить свою трудовую дисциплину.
За укреплением последовала череда громких разоблачительных дел, касавшихся коррупции в рядах коммунистической элиты, и вот уже на весь зазвучали мир имена отважных сыщиков Гдляна и Иванова, и названия вроде «узбекского дела», или скандальные разоблачения деятельности главного гастронома страны, именуемого «Елисеевским», и вся страна ахнула, узнав о похождениях брежневской дочки, и её мужа-генерала, и её многочисленных любовников, словом, разоблачения шли за разоблачениями, и народ просто не успевал отслеживать события. Каждый уже ясно понимал, что перемены, которых люди так жаждали, уже нагрянули и что справедливость, похоже, в стране ещё не упразднена.
Страна, согласно призывам, только-только начала «подтягиваться», и люди с удивлением узнали, что новый генсек не только умеет строго наказывать, но и пишет ещё довольно хорошие стихи, как вдруг Андропова не стало. Он умер неожиданно и вроде как от болезни почек, которая по традиции скрывалась от народа, и тот вдруг почувствовал жалость к этому немолодому и, как оказалось, очень больному человеку, который, безусловно, хотел сделать как лучше.
Благодаря развитой сети коммуникаций весть о его кончине достигла даже самых высокогорных дагестанских аулов, и люди, взволнованные и взбудораженные свершившимся, бурно обсуждали, кто же на этот раз станет генсеком.
- Ну, если доклад сделал Черненко, то, значит, он и будет! – авторитетно заявил собравшимся на вихлинском годекане лакцам бухгалтер Басри.
- Черненко? А это кто? – раздалось сразу несколько голосов.
- Ну, как кто? Член Политбюро!
- Даже не знаю, кто он такой!
- Слушай, Гунаш, если ты его не знаешь, то это ещё не значит, что он никто!
- Но должны же мы его знать! Громыко знаем, Косыгина знаем, Шеварднадзе знаем, Алиева знаем, а вот Черненко не знаем!
- Да, видно, придётся им сюда приехать и спросить ваше мнение, кого надо назначать, а кого не надо!
- Не спорьте, друзья! Пленум сам выберет, кого нужно! – сказал Бадави, отвечавший в местном сельсовете за отгонные пастбища.
- Эх, теперь, наверное, всё у нас поменяется в лучшую сторону! – произнёс мечтательно Басри.
- А тебе чего не хватает, скажи? Дом у тебя есть, надел есть, работа есть, дети в городе учатся в институтах, сыт, одет, обут, чего ещё надо, а?
Подошедший неслышно сзади Закарья, председатель колхоза, продолжил своё наступление.
- Вот вы считаете, что всё плохо! Так не бывает! Надо немного быть справедливыми, и благодарными, и… надо уметь ценить то, что вам Советская власть даёт! Ваши деды и отцы так разве жили? Было у них образование? Кто-нибудь их лечил бесплатно, заботился об ихнем здоровье? А? Что скажете? У нас, слава Аллаху, всё спокойно, войны нет, капиталистов тоже нет, а это вам не нравится почему-то…
- Но вон, говорят же, что во всём дефицит! – произнёс Гунаш.
- У тебя-то в чём дефицит, скажи? Мяса нет? Или молока? Или яиц со сметаной? Тебе чего не хватает, а? Вон, в нашем сельпо есть всё, что хотите: и крупы, и чай, и макароны…
- Зато вот колбасы нет!
- А на кой она тебе, эта колбаса? Тем более, из свинины! Вон, есть наша горская сушёная, вот и кушай её на здоровье вместе с хинкалом! Можешь и нас позвать в гости, мы тоже с тобой покушаем!
- Да хоть сейчас пойдёмте! Жена мигом сварит!
- Обязательно придём… в другой раз. Сейчас надо ехать вниз, в Махачкалу, семинар там проводят, сказали, надо быть обязательно!
Продолжение следует...