Он позвонил в 02:17.
Пьяный, как всегда.
— Настя… доченька… ты не спишь, да?.. Я вот… думал… — голос захлёбывался слюной и виной, — мне плохо. Очень плохо. Совсем один. Всё рухнуло.
Я… ну… я всё понимаю теперь. Прости меня, пожалуйста.
Настя молчала.
На кухне тикали часы. Мягкий свет лампы мягко заливал комнату.
Она помнила.
Когда ей было семь, она впервые увидела, как отец в гневе швыряет мамины вещи с балкона прямо под дождь. Куртки, книги, кастрюли — всё летело вниз. Мать молчала. Настя стояла в дверях и дрожала, не зная — закрыть уши или просто убежать, спрятаться под кровать, исчезнуть — лишь бы не видеть этого.
В двенадцать — как мать лежала в ванной с синяками, и она мыла ей лицо холодной водой.
В шестнадцать — заявление в полицию. Потом слёзы матери: «Он же нам нужен. Он — родной».
В семнадцать — рюкзак, стипендия и койка в общежитии, где стены были тонкие, а одиночество — громкое.
И та последняя фраза:
— Уйдёшь — забудь, что у тебя есть отец.
Она ушла.
И забыла.
До этой ночи.
— Меня в больницу увезли, — продолжал он. — Сердце, сказали… сердце барахлит, нужна постоянная забота и внимание, иначе может случиться сильное обострение — врачи не исключают самый тяжёлый исход. Доча, я ведь тебя растил. Ты ж моя кровиночка… Помнишь, как мы в детстве на велосипедах катались?
— Не помню, — ответила она.
Холодно. Ровно.
Без крика — он того не заслуживал.
— Я помню, как ты выломал дверь в мою комнату и разбросал тетради, потому что я заперлась.
Я помню, как ты ударил маму по лицу и она упала прямо на плиту.
Я помню, как ты тряс меня за плечи и орал, что я шлюха, потому что я пришла на 20 минут позже.
Он замолчал. Только дыхание.
Пустое, ломкое.
— Но я же пил тогда, Настя… Это водка всё. Я же не такой… Я… любил тебя… просто не умел.
— Ты не пил, ты прятался, — тихо сказала она. — Прятался за рюмкой, за криком, за унижением. Ты бил не потому, что пил. Ты пил, потому что внутри была глухая тьма. Ни совести, ни любви, ни желания понять — только дыра, в которую ты всех нас затягивал.
Он хрипло засмеялся.
— Ты стала такая… холодная. Совсем не та Настенька.
— Да. Потому что та Настенька умерла.
Ты убил её.
А я — выстояла. На обломках, в одиночестве, без тебя. Но выстояла.
Пауза. Долгая. Словно перед приговором.
— Я… я умираю, — выдавил он. — Врачи говорят, сердце уже не справляется. Всё серьёзно. Может не выдержать.
— Тогда умри, — сказала она.
Сказала, как приговор. Без пафоса. Без злости. Просто — факт.
— Потому что ты сам это выбрал. Много лет назад. Когда бил. Когда унижал. Когда не пришёл ко мне в больницу, когда мне ставили кардиостимулятор.
Я тебе тогда звонила. Помнишь?
Он не ответил.
— Ты сбросил и сказал: "Из-за тебя жена на меня наорет. Не звони по ночам."
А я… просто хотела услышать, что всё будет хорошо. Что ты рядом.
Слёзы сами пришли в глаза. Не от боли — от силы. От того, что наконец-то она сказала всё.
— Мне не нужно твоё раскаяние. Не нужно твоё "прости". Я не хочу, чтобы ты умирал с чувством вины. Я хочу, чтобы ты прожил до конца со всем, что ты натворил. Один. Без меня.
Он всхлипнул. Настояще. Жалко.
— Ты не понимаешь… я никому не нужен…
— Да.
— Я твой отец, Настя.
— Нет.
Она нажала «Завершить вызов».
Потом — «Блокировать номер».
Потом — вытерла слёзы. И улыбнулась.
Тихо. Горько. Победно.
Зашла в спальню, рядом лежал её сын.
Он спал спокойно — в доме, где не кричат. Где не боятся. Где умеют быть рядом.
Она села на кровать.
Погладила его по волосам.
— У тебя будет не такой отец, как у меня. Тот, кто рядом не по обязанности, а по любви. Кто не предаст и не исчезнет. Я тебе это обещаю.