Хранительница часов
Туман стелился по узким улочкам, цепляясь за фонари, когда Зоя Петровна заперла свою мастерскую. Её пальцы, огрубевшие от десятилетий работы с часовыми механизмами, всё ещё дрожали, когда она поворачивала ключ. В свои семьдесят два года Зоя была последней в городе, кто чинил старинные часы — будильники с медными стрелками, карманные хронометры, даже каминные громадины, чьи маятники качались, словно сердце дома. Её лавка, зажатая между булочной и аптекой, пахла металлом и старым деревом, а каждый тик-так был её личным гимном времени.
Пятница клонилась к вечеру, и Зоя предвкушала тишину своего чердачного жилья над мастерской. Она уже представляла, как заварит чай с мятой, включит радио с классической музыкой и, может, позволит себе перечитать пару страниц из потрёпанного томика Чехова. Эти часы принадлежали только ей — редкие минуты, когда мир не требовал её внимания.
Но едва она поднялась по скрипучей лестнице и сняла пальто, в дверь постучали — отрывисто, настойчиво, будто кто-то боялся передумать. Зоя нахмурилась, её сердце ёкнуло. «Кто там?» — крикнула она, не скрывая раздражения.
«Зоя Петровна, это я, Катя!» — голос был знакомым, но слишком громким, полным жизни, которой Зое сейчас не хотелось. — «Открой, пожалуйста, мы тут все замёрзли!»
Зоя стиснула зубы. Катя, её двоюродная внучка, никогда не приходила одна. И точно — за дверью послышался гул голосов, смех, шорох детских шагов. Зоя открыла дверь, и в её крохотную прихожую хлынул поток: Катя с растрёпанной косой, её муж Григорий с усталой улыбкой, их восьмилетний сын Мишка, размахивающий пластиковым самолётиком, и, к удивлению Зои, пожилая женщина с добрыми глазами, представленная как Тамара, соседка Кати.
«Мы были на ярмарке неподалёку», — затараторила Катя, стягивая шарф. — «Мишка хотел карусель, а потом дождь зарядил, и я подумала — зайдём к тебе, погреемся! Ты же не против?»
Зоя сглотнула, её взгляд метнулся к кухонному шкафу, где лежали лишь пара сухарей и банка с гречкой. Она не была готова к гостям — ни сердцем, ни запасами. «Заходите», — выдавила она, но голос её был холоднее, чем она хотела.
Катя, не замечая напряжения, уже хозяйничала в кухне, ставя чайник. «Ой, а у тебя есть что-нибудь к чаю? Мишка голодный, да и мы с Гришей с утра ничего толком не ели». Мишка, не отрываясь от своего самолётика, добавил: «Я бы пирожков! Или конфет!»
Зоя почувствовала, как внутри что-то сжалось, словно пружина в старом будильнике, готовая лопнуть. Она всю жизнь чинила время для других — для клиентов, что приносили свои сломанные часы, для семьи, что ждала её тепла и заботы. Но кто чинил её время? Кто спрашивал, хватает ли ей сил, денег, желания? Её пенсия, если это можно было так назвать, уходила на аренду мастерской и лекарства для сердца, которое всё чаще давало сбои. Каждый гость был не просто человеком — он был тратой, долгом, ещё одной стрелкой, которую она не могла остановить.
Она шагнула к кухне, где Катя рылась в шкафу, а Мишка барабанил ложкой по столу. «Я не гостиница», — сказала Зоя, и её голос, обычно тихий, звенел, как треснувший колокол. — «Не могу я всех подряд обслуживать, как в столовой».
Катя замерла, её рука с банкой чая повисла в воздухе. Мишка уронил ложку, а Григорий, сидевший на диване, медленно поднялся. Тамара, стоявшая у окна, кашлянула, словно пытаясь разрядить тишину. «Зоя Петровна, мы не хотели…» — начала Катя, но её голос дрогнул.
«Вы никогда не хотите», — перебила Зоя, слова рвались наружу, как шестерёнки из перегруженного механизма. — «Но каждый раз одно и то же. Приходите, когда вам удобно, ждёте, что я вас накормлю, напою, обогрею. А кто обо мне подумает? У меня ни сил, ни денег на это нет!»
Мишка шмыгнул носом, его глаза округлились. Катя, покраснев, опустила банку. «Мы думали, тебе приятно наше общество», — сказала она тихо, почти шёпотом.
«Приятно?» — Зоя горько усмехнулась. — «Приятно, когда сердце колотится от того, что я не знаю, чем вас угостить? Когда я считаю, хватит ли мне до конца месяца на хлеб?»
Григорий шагнул вперёд, его164 лицо было серьёзным. «Зоя Петровна, мы не знали. Ты никогда не говорила».
«А должна была?» — Зоя посмотрела на него, её глаза блестели. — «Меня учили держать всё в себе. Мать говорила: «Семья — это жертва». Но я устала жертвовать».
Тишина накрыла комнату, тяжёлая, как туман за окном. Тамара, всё это время молчавшая, вдруг заговорила. «Моя сестра была такой же», — сказала она, её голос был мягким, но твёрдым. — «Чинила обувь, всех привечала, а потом просто сломалась. Мы научились помогать ей — не деньгами, а делами. Вместе готовили, вместе убирались. Это не подачка, это… равенство».
Зоя моргнула, слова Тамары задели что-то глубоко внутри. Катя, всё ещё красная, кивнула. «Мы можем так же. Сказать бы раньше, Зоя Петровна. Мы не чужие».
Прежде чем Зоя ответила, ключ повернулся в замке, и в прихожую вошла её племянница Лариса, старшая дочь её покойной сестры. Она была в пальто, с которого стекала вода, и с сумкой, полной бумаг — Лариса работала бухгалтером и часто задерживалась. «Что за собрание?» — спросила она, оглядывая напряжённые лица.
Зоя вздохнула. «Просто… говорим о том, как жить вместе».
Лариса сняла пальто, её взгляд смягчился, когда Катя пересказала разговор. «Тёть Зой, ты никогда не жаловалась», — сказала Лариса, садясь рядом. — «Я думала, ты справляешься».
«Я и справлялась», — ответила Зоя, её пальцы теребили край скатерти. — «Но это не значит, что легко».
Туман за окном редел, и в комнате, освещённой слабым светом лампы, начался разговор — не такой, как обычно, полный шуток и новостей, а честный, шершавый, как необработанное дерево. Катя призналась, что сама боится не свести концы с концами; Григорий рассказал, как его повышение на работе оказалось ловушкой с кучей переработок. Мишка, забыв про самолётик, предложил: «А давай все вместе что-нибудь делать? Как в лагере, где мы палатки строили!»
Зоя слушала, и её сердце, привыкшее к тревожному тиканью, будто замедлилось. Она вспомнила свою юность, когда отец, часовщик, учил её разбирать механизмы. «Время — это не только стрелки», — говорил он. — «Это люди, что рядом». Она держала эти слова в себе, как сломанный часовой винтик, не зная, куда его пристроить.
Через неделю лавка Зои преобразилась. Катя принесла термос с супом, Григорий — корзину овощей с дачи, а Мишка, сияя, вручил кривую запеканку, которую «почти сам» приготовил. Тамара, ставшая частым гостем, притащила домашнее варенье, а Лариса, впервые за годы, закрыла свои отчёты пораньше и помогала нарезать салат.
Зоя стояла у верстака, но не чинила часы — она накрывала стол, впервые не одна. Кухня гудела от голосов, смеха, звона ложек. За окном фонари пробивали туман, и улица казалась живой, как никогда.
«Это лучше, чем лагерь», — заявил Мишка, уплетая запеканку.
Зоя улыбнулась, её пальцы, привыкшие к шестерёнкам, теперь держали тёплую кружку. «Это наше время», — сказала она, глядя на Ларису. — «И его хватит на всех».