Всё было по-честному. Не сказочно, не ярко, но тепло. Мы с ним умели быть вместе: спать в обнимку, спорить из-за ерунды, мириться, как в первый раз.
Жили в обычной квартире — я после работы ставила кастрюлю на плиту, он валялся на диване, листал ленту.
Не принц, не герой, но мой. Или… казался моим.
Первый холод я почувствовала весной. Он стал молчаливым, раздражённым. Будто весь мир его бесил — особенно я. Он закатывал глаза, когда я предлагала сходить в кино, пересекал меня жестом, когда я начинала рассказывать о работе.
— Устал. От всего. Особенно от разговоров, — как-то отрезал он, не отрываясь от телефона.
Телефон, кстати, стал для него чем-то… запретным. Он носил его с собой даже в ванную, выходил на балкон «перезвонить», а смс приходили с подписью «пиццерия» или «механик».
А потом всё стало совсем плохо.
Однажды я случайно взяла его куртку в химчистку. В кармане — помада. Не моя. Не оттенок, не марка. Дешевая, резкая, вызывающая.
— Это у коллеги, она подвозила меня. Видимо, выронила.
— В карман?
— Ты что, устраиваешь допрос? — голос ледяной. — Прекрати уже, а то начну думать, что с тобой реально жить невозможно.
Скандалы стали рутиной. Он не разговаривал со мной днями.
Я пыталась вернуть хоть что-то — готовила, спрашивала, предлагала съездить к его матери.
А он всё чаще шептал:
— Ты меня душишь. Мы несовместимы. Мне не хватает воздуха.
А потом ушёл.
Вечером. С сумкой.
Сказал, что любит другую.
— Она — как весна после зимы.
А я, значит, зима.
Я не просила остаться. Только молча закрыла за ним дверь.
На третий день он написал:
“Я заберу телевизор. Он мой. Ты его не покупала.”
На четвёртый — пришла его мать. Без звонка. Села на табурет, осмотрелась и выдала:
— А я с самого начала знала, что ты ему не пара. Холодная ты. Тебе бы лечиться. Мой сын — добрый, ему такая не нужна.
Через неделю ночью раздался звонок.
Незнакомый номер.
Я ответила, голос был женский, молодой, наглый:
— Слушай, ты не задумывалась, что ты просто токсик? Он тебе шанс дал, а ты его… загубила. Он теперь с нормальной женщиной, которая его любит, а не копит чеки и не пилит за копейку.
— Ты звонишь мне в два часа ночи, чтобы сказать, какая ты нормальная?
— Ну… да.
Они все пытались сделать из меня сумасшедшую. А я сидела, вытирала пол в кухне и вспоминала, сколько раз покрывала его долги.
Он хотел бизнес — я дала деньги.
Он не мог оплатить аренду — я закрыла.
Он просил занять на технику — я дала.
Я не жалела. Я любила.
Но пришёл момент, когда любовь прошла. Как только я увидела их фото у моря, где он обнимал её так, как будто только она — воздух.
Я достала серую папку. Там были все переводы.
Там были чеки, расписки, даже фото подарков, которые я покупала ему.
Я составила счёт.
2 340 000 рублей. Вложено в любовь, которая не выдержала проверки временем. Когда он пришёл забрать остатки вещей, я вручила ему конверт.
— Это что?
— Сумма нашей любви.
— Ты издеваешься?
— Нет. Это факты. Все платежи, все даты, подтверждения. Я подала в суд.
Он рассмеялся. Горько.
— С ума сошла. Жена, блин. Превратилась в бухгалтершу с лицом прокурора.
— А ты — в клиента, который не оплатил счёт.
Он ушёл.
Но на следующий день начал писать.
«Ты зачем это делаешь? Просто прости. Мы оба виноваты.»
«Тебе не стыдно? Ты выставляешь меня перед всеми как нищего паразита.»
«Отзови иск. Умоляю.»
«Она узнала. Она ушла. Надеюсь, ты счастлива.»
Я не отвечала.
Когда он явился к моей двери — с матерью — и стал кричать в подъезде, я вызвала полицию.
Мать орала, что я разрушила его жизнь. Что он теперь психует, пьёт, что у него нервный срыв.
Я закрыла дверь.
И больше не открывала.
Через два месяца состоялся суд.
Я пришла спокойно, с документами.
Он — измятый, похудевший, дрожащий.
Судья зачитала сумму:
1 170 000 рублей. Возврат долга.
Помесячно. По решению суда.
Законно. Справедливо.
Я не праздновала.
Просто купила себе в тот вечер хорошее вино.
Поставила бокал на окно.
И выписала чек самой себе.
На уважение.
На силу.
На новую жизнь.